Джон Харт – Путь искупления (страница 91)
– Говори, где его искать.
– Не могу.
– Не можешь или не скажешь?
Элизабет смотрела строго перед собой, просто кожей чувствовала напряженность его взгляда.
– Мне он нужен, Лиз. Ты просто не понимаешь, насколько сильно нужен! Ну пожалуйста! Мне нужно, чтобы ты мне доверяла.
Бекетту явно было больно. От ревности? От злости?
– Доверяла? Да какое тут может быть доверие! – Она завела машину, заставив его отпрянуть. – А про ту фотографию ты мне сказал?
– Джеймс Рэндольф! – Бекетт стиснул зубы. – Это он тебе показал?
– Ну да, показал. А должен был ты.
– Лиз…
– Напарники, Чарли. Друзья. Тебе не пришло в голову, что я имею право знать?
– Это Фрэнсис не хотел, чтобы ты знала про эту фотографию! Довольна? Он сказал, что ты уязвима и слаба и что ничего хорошего из того не выйдет. Привел достаточно веские аргументы, и я согласен с ними до последней запятой. Ты не способна мыслить связно. Ты представляешь опасность для самой себя и для всех, кто тебя окружает.
– Ты все равно должен был сказать.
– Я не мог.
– Ну что ж, хорошо, – Элизабет включила передачу, – думаю, вот в этом-то между нами и отличие.
31
Приехав домой к родителям, Элизабет застала их за выпалыванием сорняков на клумбе возле крыльца.
– Детка! – мать заметила ее первой и поднялась. – Вот сюрприз так сюрприз!
– Ма!
Отец натянуто поднялся.
– Папа.
Он стянул рабочие перчатки и стряхнул прилипшую к коленям грязь.
– Оставляю вас обеих пообщаться.
– Вообще-то это тебя тоже касается. Это насчет Харрисона Спиви.
Брови священника сошлись вместе, но в лице его было больше тревоги, чем гнева. Разговоры про Харрисона были крайне редким явлением. Обычно эту тему старались всячески обходить, предпочитая держать свои суждения при себе, лелеять собственные раны и притворяться.
– Я не хочу обсуждать своих прихожан у них за спиной, если это только им не на пользу. Ты это знаешь.
Ну сколько раз Элизабет все это доводилось слышать – духовное единение и взаимная мера, утлый плот дней на ладони руки Господней?
– Насчет чего, детка? – Беспокойство матери было трудно не заметить.
Но у Элизабет не было времени для подробных объяснений.
– Насчет детства. Я помню, были какие-то разговоры про Харрисона Спиви и Эллисон Уилсон… Вроде как у них что-то было.
– Эллисон Уилсон? Да какое отношение?..
– Они встречались? – прямо спросила Элизабет. – Была какая-то ссора?
– Они никогда в этом смысле не встречались, дорогая. И это едва ли была ссора. Он пригласил ее на встречу выпускников, насколько я помню…
– А она над ним посмеялась, – припомнила Элизабет. – Сказала, что он просто помешался на церкви, что он ханжа и маменькин сынок. Ребята в школе всегда над ним потешались.
– Он был довольно одержим ею, бедный мальчик…
– А как насчет меня?
– Прости?
– «Одержимость» – довольно специфическое и сильное слово. – Элизабет еще раз представила себе фото, обнаруженное под церковью: истрепанный образ самой себя в роли семнадцатилетней девчонки, белокожей, тоскующей и худенькой, как беспризорница. – После того, как все это было сказано и сделано – после того, как папа нашел меня на крыльце, после больницы, молитв и взаимных обвинений, – стала бы ты использовать это самое слово, чтобы описать его чувства ко мне? Он изнасиловал меня, в конце-то концов! Повалил на землю. Натолкал мне в рот сосновых иголок…
– Элизабет! Милая…
– Не прикасайся ко мне! – Элизабет отшатнулась, и рука матери быстро отдернулась. – Просто ответь на вопрос.
– Ты вся дрожишь.
Но Элизабет было уже не сбить. Темные колеса продолжали крутиться: она просто чувствовала их.
– Он работал в церкви. На церковном участке. В зданиях. Ты открыла ему свой дом. Ты молилась за него. Ты знала его. Он тогда про меня говорил? Говорит про меня сейчас?
– Расскажи мне, к чему весь этот разговор.
– Не могу.
– Тогда не думаю, что мы сможем тебе помочь. Мы трудились изо всех сил, это ты понимаешь? Чтобы простить грехи юности, чтобы построить будущее… Харрисон уже не тот мальчишка, которого ты помнишь. Он сделал так много добра…
– И слышать ничего такого не хочу! – Элизабет просто не смогла удержаться от вспышки. Даже теперь ее чувства к родителям оставались сложными – обида и любовь, гнев и сожаление. Как эти вещи могут так долго уживаться друг с другом?
Отец заговорил, будто все понял:
– Мой выбор заключался вовсе не в том, что ты думаешь, Элизабет. Не Харрисона я избрал поставить над тобою, но любовь над ненавистью, надежду над отчаянием – это те уроки, которые я давал тебе с самого твоего рождения: не отторгать трудного пути, смиренно принимать необходимость трудного выбора и трудную любовь, каяться и жить надеждой на искупление. Именно такого я хотел и для тебя, и для него. Неужели ты не способна этого понять? Неужели ты не видишь?
– Способна, естественно, но не тебе было делать подобный выбор! Прощать или нет – это было мое дело! Твое заключалось несколько в другом, и ты этого не сделал. Ты не защитил меня. Ты не слушал.
– Зато не отринул своих родных, свою церковь…
– Вообще-то отринул. Еще как отринул!
– Видать, таково наказание Господне, – произнес отец. – Смотреть, как твоя собственная дочь растет в горечи и ненависти, вконец очерствев сердцем…
– Не хочу об этом разговаривать!
– Ты никогда не хотела. Тебе даже просто смотреть на меня противно.
– Ма? Можно говорить с тобой с глазу на глаз?
– Детка…
– Вон там. Подальше от него.
Элизабет двинулась прочь от отца, нашла место в тени, где смогла повернуться спиной к нему и не смотреть на жарящее солнце.
Мать тронула ее за плечо.
– Не думай, что ему так уж легко, Элизабет. Он сложный человек, и он глубоко скорбит. Мы оба скорбим, но это трудный мир, где на каждом шагу приходится делать трудный выбор. Он в чем-то прав.
– Не надо придумывать для него оправдания! – Элизабет остановила мать взмахом руки. – Просто скажи мне, есть ли у Харрисона Спиви ферма или еще какая-нибудь коммерческая недвижимость. Охотничий домик, может быть. В общем, что-то, что не так просто найти.
– Только дом в Кембридже[47], и совершенно не роскошный.
Элизабет посмотрела на церковный шпиль, на белую краску и золотой крест – такого дешевого вида, будто он был оклеен конфетной фольгой.
– Он был одержим мною?