Джон Харт – Путь искупления (страница 45)

– Ничего я такого не видела.

– В самом деле? – Веселье прозвучало в этих словах, огонек в глазах вспыхнул так живо и задорно, что она опять не удержалась от улыбки. – Тогда, наверное, моя дорогая, тебе следует сходить к окулисту и проверить свои прекрасные глазки!

Они миновали последний слой толпы и не спеша, нога за ногу продвинулись на тридцать ярдов – асфальт слева, выгоревшая на солнце трава справа. Дойдя до скамейки в теньке, уселись на нее и стали наблюдать за шеренгой полицейских в форме, стоящих на балюстраде и неотрывно смотрящих в их сторону. Тем явно пришлось не по вкусу, что Эдриена выпустили под залог и что Лиз сидит с адвокатом, благодаря которому это и произошло.

– Какой мрачный спектакль, – заметил Фэрклот.

– Не все видят Эдриена таким, каким видим мы.

– А как они могут, если едва его знают? Такова уж натура газетных заголовков и инсинуаций.

– И осуждения за убийство. – Старый адвокат отвернулся, но прежде Элизабет успела заметить боль, вызванную ее словами. – Простите, – тут же добавила она. – Я не имела в виду того, как это прозвучало.

– Да все нормально. Просто я так ничего и не забыл.

Элизабет обернулась на полицейских. Они все еще наблюдали за ней – большинство, скорее всего, сейчас просто-таки ненавидели ее.

– Я так его ни разу и не навестила, – произнесла она. – Пыталась несколько раз, но никогда не проходила дальше автостоянки. Слишком тяжело. Я не смогла этого сделать.

– Потому что ты любила его.

Это не был вопрос. Элизабет почувствовала, как у нее отвалилась челюсть, а потом вдруг запылали щеки.

– Почему вы так решили?

– Я, может, и старый, но никогда не был слепым. Молодые симпатичные дамы никогда столь упорно не торчат в суде без всякой на то причины. Было трудно не заметить, какими глазами ты на него смотрела.

– Я никогда… Я не…

Старый адвокат пихнул ее кулаком в плечо.

– Я не подразумеваю ничего неприличного! И прекрасно понимаю, почему женщина может так себя чувствовать. Прости, если вызвал у тебя неловкость.

Она разок пожала плечами, а потом поерзала на скамейке и обхватила себя руками за колено.

– Ну а вы?

– Навещал ли? Нет. Никогда.

– А почему?

Вздохнув, Фэрклот уставился на здание суда, как кто-нибудь другой мог приникнуть взором к лицу старой любовницы.

– Я пытался поначалу, но он не хотел меня видеть. Понятно, что всем было обидно, все ощущали боль… Да и говорить уже было особо не о чем. Может, он винил меня за тот приговор. Я так никогда это и не выяснил. А после этого первого месяца уже и сам стал уклоняться от этого вопроса, едва тот только возникал. Твердил себе, что надо попытаться еще, но проходила неделя, потом другая… Я каждый раз находил причины избегать той части города, тюрьмы, даже дороги, которая могла привести меня туда. Придумывал себе всякие смехотворные отговорки, повторял себе, что он все понимает, что я уже старый и завязал с законом и что отношения у нас были лишь чисто профессиональными… Каждый день я проделывал хирургическую операцию над правдой в собственных чувствах, пытался похоронить их поглубже, потому что это было чертовски больно, все это.

Он покачал головой, по-прежнему не сводя глаз со здания суда.

– Эдриен оказался там из-за моей собственной несостоятельности. Такую правду тяжело принять человеку вроде меня. Так что, наверное, как раз потому-то я и стал слишком много пить и слишком мало спать. Может, как раз поэтому отвернулся от своей жены и друзей, от всего того, что имело для меня значение как для человека и адвоката. Утонул в чувстве собственной вины, потому что Эдриен был, наверное, самым достойным человеком, какого я когда-либо представлял, и я знал, что он не выйдет оттуда таким же. После этого отвращение подкралось ко мне, как вор.

– Да как он может испытывать к вам отвращение, Фэрклот?

– Я имел в виду себя. Отвращение к самому себе.

– И вы до сих пор его ощущаете?

– Сейчас-то? Нет.

Элизабет сделала вид, будто не заметила лжи. Старик очень долгое время испытывал боль. И до сих пор испытывает.

– Сколько еще ждать, пока его выпустят?

– Я уже внес залог, – ответил Фэрклот. – Они тянут резину из принципа. Часа через два-три, насколько я себе представляю. Он может поехать ко мне, если захочет. У меня есть и свободная комната, и запасная одежонка, и все еще кое-какая жизнь в этих старых костях. Пусть живет там, сколько захочется.

Старик с трудом поднялся на ноги, и Элизабет вывела его обратно на тротуар.

– Проводи-ка меня до машины, если не трудно. Вон туда. – Он ткнул вперед тростью, и она увидела черный автомобиль с водителем, стоящий возле задней двери. Они перешли дорогу по переходу, но Фэрклот остановился в нескольких футах от бампера – одна рука до белизны сжимает трость, другая все еще у нее на руке.

– Выглядит он не лучшим образом, тебе не кажется?

– Да, – Элизабет нахмурилась. – Далеко не лучшим.

– Опасные последствия заточения, я полагаю. – Водитель открыл дверь, но старик отмахнулся от него, с внезапным огоньком в глазах. – Почему бы тебе не подъехать вечерком? Может, в компании нас двоих он почувствует себя не столь забытым? Как насчет часиков в восемь выпить, а потом поужинать?

Она отвернулась, и он произнес:

– Пожалуйста, в самом деле приезжай! Дом большой, а нас всего двое, больше никого, и оба нестерпимо мужского пола. Ты явно здорово оживишь компанию.

– Тогда приеду.

– Прекрасно! Замечательно! – Он задрал голову к небу и сделал глубокий вдох. – Знаешь, я почти забыл, каково это. Свежий воздух. Открытое небо. Мне надо бы больше это ценить, полагаю, ведь сегодня я впервые за восемьдесят девять лет рисковал и сам невольно угодить в заточение.

– В каком это смысле?

– Заниматься адвокатской практикой без лицензии незаконно, моя дорогая. – Он одарил ее подмигиванием и стариковской озорной улыбкой. – Моя уже сто лет как недействительна.

13

Наблюдая издалека за зданием суда, он узнавал так много лиц: полицейских, адвокатов, даже кое-кого из журналистов… Такое бывает, когда живешь в городе так долго, как он, когда знаешь людей. Хотя в основном не сводил глаз с женщины – с того, как она двигалась, как постоянно держала глаза опущенными и трогала старика за локоть.

Элизабет.

Лиз.

Так много лет, подумал он. Так много раз он лежал в темноте, зная, что ею все и закончится.

Достанет ли у него сил сделать это?

Он покатал эту мысль в голове, разобрал на части, собрал обратно. Все остальные были абсолютно чужими. Да, он знал, как их зовут, где они живут и почему он их выбрал: множество женщин, которые в самом конце становились для него такими же безвкусными и бессодержательными, как вода в придорожной канаве.

Теперь все стало усложняться.

Тот же город.

Знакомые лица.

Он съехал поглубже на сиденье, глядя на линию ее подбородка, на наклон ее плеч. Подсаживая адвоката в лимузин, она посмотрела в его сторону, но не видела его через улицу, надежно укрытого в машине. Он проследил, как она уходит, и представил себе девушку, которая станет следующей. Эта мысль вызвала тошноту, но это всегда было так.

Когда дурнота прошла, он завел машину, проехал шесть кварталов и остановился у тротуара. За стеклом под присмотром воспитательниц носились и играли дети. Большинство женщин выглядели измученными. Сидели, сгорбившись, на скамейках под деревьями и молча курили. Женщина, которую он выбрал, была не из таких. Она стояла рядом с горкой, улыбаясь и держа за руку какого-то малыша. Тому было, наверное, лет шесть – маленькому, радостному, хотя его родители были на работе, а никто из остальных детей даже не смотрел в его сторону. Вот он съехал с горки, и женщина подхватила его, когда он свалился на землю, залившись смехом и раскрутив его вокруг себя так, что показались подошвы его ботиночек.

Если бы его спросили, почему он ее выбрал, он наверняка не смог бы ответить. Выглядела она не так, как надо, не считая глаз, конечно же – да, может, еще линии подбородка. Но она жила в том же городе, что и Эдриен, а Эдриен был неотъемлемой частью всего.

И все же…

Он понаблюдал еще минутку. За тем, как она двигается, за взмахами ресниц, за игрой теней на гладкой коже… У нее хороший смех, она симпатичная и совершенно определенным образом склоняет голову набок. Интересно, подумал он, не умна ли она заодно – не раскусит ли его ложь и не поймет, что означает церковь, когда та вырастет перед ними вдали…

В самом конце это уже неважно, так что он представил себе, как это все будет: белая холстина и теплая кожа, изгиб ее шеи и чувство единения с ней, когда она начнет умирать. Он опять ощутил дурноту, думая об этом; но его глаза уже наполнялись слезами.

На сей раз все получится.

На сей раз он обретет ее.

Он дождался, пока окончательно не стемнело и она не осталась дома совсем одна. Целый час наблюдал за светом в доме. Потом объехал вокруг квартала и понаблюдал еще час. Никакого движения в ночи. Ни пешеходов, ни любителей посидеть на крыльце, ни просто любопытствующих. К девяти часам он окончательно убедился.

Она в доме совсем одна.

Он на улице совсем один.

Заведя машину и не включая фар, он двинулся вперед, а потом сдал задним ходом на ее подъездную дорожку. Соседний дом с этой стороны располагался совсем близко, но его автомобиль замер прямо над масляным пятном всего в десяти шагах от крыльца. Здесь были кусты, деревья и непроглядная темень.