Джон Харт – Путь искупления (страница 28)
Они сошлись у нижней ступеньки. Бекетт проклинал себя за сомнение, которым был окрашен каждый брошенный на него взгляд. Много лет церковь была самым центром ее жизни: прихожане, родители, детство… Хотя эта церковь никогда не принадлежала к особо богатым, но была старой и влиятельной. Многое из этого коренным образом изменилось, когда на ее алтаре погибла Джулия Стрэндж. Она выходила замуж в этой церкви; здесь крестили ее сына. Большинство прихожан не смогли закрыть глаза ни на эту смерть, ни на осквернение своей церкви. Те немногие, кто проявил стойкость, настаивали на переезде на новое место. Отец Элизабет противился этой мысли, и ее мать под конец форсировала события: «Как мы сможем молиться там, где одна из наших умерла в совершенном одиночестве, полная страха? Как сможем крестить наших детей? Сочетать браком наших молодых людей?» Ее страстные призывы поколебали даже ее супруга, который сдался, как говорится, с приличествующим смирением. То, что последовало, – это обшитое вагонкой хлипкое строение на захудалом участке в опасной части города. Церковь продолжала бороться за выживание, как только могла, но лишь часть паствы переехала вслед за ней. Многие отвалились, чтобы присоединиться к первой баптистской, или объединенной методистской, или еще какой-нибудь другой церкви. Жизнь Лиз после этого сильно изменилась.
Ее родители погрузились во мрак неизвестности.
А Эдриен Уолл отправился в тюрьму.
– У нас не слишком много времени, – сказал Бекетт.
– Это еще почему?
– Потому что Дайер арестует нас обоих, если только увидит тебя здесь.
Он поспешил внутрь, и Элизабет последовала за ним через темный притвор к теплящемуся за ним свету. Она двигалась так, словно это причиняло ей боль, и не сводила взгляд с пола, пока над головой у нее не проплыли хоры, а потолок не поднялся ввысь. Бекетт наблюдал за ее лицом, когда она осматривала стропила, обугленные остатки неизвестно чего и люстры, нависающие над головами, словно чугунные венчальные венцы. Элизабет слегка поворачивала голову, но старательно отводила взгляд от алтаря, предпочитая рассматривать окна, стены и тысячи скрывающихся во тьме уголков. Он не мог представить ее мыслей, и ничего в ее лице не выдавало их. Держалась она стоически и прямо, а когда наконец оказалась лицом к лицу с алтарем, ему понадобилось ровно три секунды, чтобы понять: она понимает, что перед ней.
– Почему ты мне это показываешь?
– Ты сама это прекрасно знаешь.
– Эдриен этого не делал.
– Та же церковь. Тот же алтарь.
– Только потому, что его выпустили из тюрьмы…
Бекетт взял ее за руку и подвел к алтарю, который она знала с самого своего рождения.
– Посмотри на нее.
– А кто это?
– Неважно. – Бекетт произнес это грубо и жестко. – Посмотри на нее.
– Уже посмотрела.
– Посмотри получше.
– Куда уж лучше… Ладно, она мертва. Да, это то же самое. Ты именно это хотел услышать?
Лиз обливалась по́том, но это был мелкий, холодный пот. Бекетт достаточно много разглядел у нее на лице, чтобы понять, что творится в глубине ее души: детство и предательство, крутые повороты уродливого неверия… Это ее церковь. Эдриен – ее герой.
– Зачем ты это делаешь? – спросила она.
– Потому что ты не способна мыслить трезво. Потому что тебе нужно понять, что Эдриен Уолл – убийца и что твоя одержимость им доведет тебя до беды.
– Нет абсолютно никакой одержимости.
– Тогда держись от него подальше.
– Или что? – Искра, жар. – Почему ты так его ненавидишь? Он не убивал Джулию Стрэндж! И эту он тоже не убивал.
– Господи, Лиз! Да только послушай саму себя! – Бекетт нахмурился, раздраженный ее неспособностью понять простейшие вещи. Вера Элизабет в Эдриена Уолла сожгла множество мостов, когда та была еще салагой. Копы относились к ней с недоверием, считали, что она с червоточинкой – баба есть баба, – неразумная и нелогичная. Ее коллегам понадобились годы, чтобы полностью принять ее, и еще больше, чтобы она могла спокойно ходить по отделу, не готовая в любой момент огрызнуться в ответ на любое замечание, брошенное в ее адрес. Бекетт этого уже насмотрелся. Он уже все это пережил.
– Постарайся посмотреть на все это глазами копа. Хорошо?
Он только все портил. Сам вынуждал ее занять оборонительную позицию и огрызаться. Сам пытался ее поддеть.
– Он этого не делал, Чарли.
– Да черт побери, Лиз…
– Я была с ним вчера ночью.
– Что?!
– Он не заинтересован в чем-то подобном. Его вообще не интересуют люди. Ему просто… тоскливо.
– Тоскливо? Да ты сама-то себя слышишь?
– Зря ты меня сюда вызвонил.
Развернувшись, Элизабет двинулась к выходу.
– Это была большая ошибка, – произнесла она, и Бекетт понял, что напарница права.
Он все испортил.
Он потерял ее.
10
Элизабет вела машину и пыталась осознать, что именно только что произошло в церкви. Забудь про труп, про факт еще одной смерти! Все это слишком серьезно и слишком неожиданно. Требовалось время, чтобы разобраться, к чему все это могло быть, так что взамен Элизабет стала думать про Бекетта. Он хотел помочь – она это понимала, – но она презирала эту церковь так, как ему никогда не понять. Слишком уж старой и закостенелой была эта ненависть, которая внедрилась в душу Элизабет столь глубоко, что было трудно стоять у алтаря ее юности и быть объективной ко всему на свете. Там она чувствовала себя маленькой, злобной и обманутой. Не самая простая комбинация, так что сейчас, в тишине машины, Элизабет сосредоточилась только на одной вещи, имеющей теперь значение.
Была ли она права в том, что верила Эдриену?
Они никогда не были близки в любом общепринятом смысле этого слова. Он был мужчиной, который некогда спас ей жизнь, светом в ночи ее горького отчаяния. По этой причине ее чувства к нему никогда не относились к чему-то рациональному. Стоило подумать о нем, как она вновь видела его лицо возле карьера, уверенное и доброжелательное. А когда сама стала копом, ее вера в него лишь только выросла. Эдриен был дерзок и умен, заботился о жертвах и их родственниках. И все же, даже когда она сама стала служить в полиции, он словно возвел вокруг себя стену отчуждения. Улыбочка там. Словечко тут. Жесты скупы и мимолетны, но Элизабет не могла отрицать чувств, которые они возбуждали, – или опасных вопросов, которые поднимали эти чувства.
Это был сложный вопрос, но лишь потому, что Элизабет никогда не задавала его самой себе. Она стала копом из-за Эдриена; завелась, потому что он сам был всегда заведен. Когда частички его кожи обнаружили под ногтями Джулии Стрэндж, Элизабет осталась единственной, кто продолжал сомневаться в его виновности. Она – а не его друзья, товарищи по работе или судья. Даже его жена, похоже, под конец сникла, сидя, опустив голову и не желая встречаться с ним взглядом, и даже не появилась в зале суда в день вынесения приговора. Теперь эта мысль беспокоила Элизабет гораздо сильней, чем раньше. С какой это стати ей верить Эдриену, когда даже его собственная жена ему не верила? Элизабет терпеть не могла такого рода самосомнений, но ее вера в Эдриена
Она не знала. В том-то и проблема. У них еще не было точного времени смерти новой жертвы, но, основываясь на внешнем виде тела, девушка с большой долей вероятности могла расстаться с жизнью сразу после освобождения Эдриена из тюрьмы штата. Хотелось бы знать, привязывает ли что-либо новую жертву к Эдриену: свидетельские показания, материальные улики – хоть что-то помимо того, что он осужденный за убийство зэк, только что вышедший на свободу после тринадцати лет отсидки. В другой ситуации она бы привлекла к поиску ответа на этот вопрос еще десяток людей, но ее отстранили, она выпала из обоймы. И Фрэнсис Дайер действительно уволит ее, если она начнет копать столь глубоко. Наплюй на все это, сказала она себе, не лезь. Ее жизнь разваливается на части, и жизнь Ченнинг тоже. Гидеон в больнице. Копы из полиции штата хотят привлечь ее за двойное убийство.
Элизабет вернулась туда, практически этого не сознавая, и остановила машину на обочине, чтобы понаблюдать за действом высоко наверху. Медэксперт уже был там. Равно как Бекетт, Рэндольф и с десяток других – криминалисты, патрульные и где-то среди них, подумала она, Фрэнсис Дайер. Ну как ему тут не быть? Эдриен был его напарником. Его-то показания и помогли утопить его.
Элизабет прикурила сигарету, а потом повернула зеркало заднего вида, чтобы изучить собственное лицо. Вид истощенный и неуверенный, глаза красные…
А что, если она ошибалась насчет него?
Что, если все эти годы она просто ошибалась?
Отвернув зеркало в сторону от лица, Лиз докурила сигарету до половины и затушила ее в пепельнице. Что-то тут было не так, и дело не в церкви, и не в трупе, и не в чем-то очевидном. Может, в жертве? В чем-то на месте преступления? Она понаблюдала за церковью еще пять минут и вдруг поняла, что именно породило это чувство.