Джон Харт – Путь искупления (страница 109)
Лиз кивнула, чтобы показать Эдриену, что он прав и что она это знает.
– Ты поведешь?
– Конечно.
Элизабет усадила Ченнинг на заднее сиденье, сама устроившись впереди.
– И у нас все будет хорошо, – произнесла она, и опять никто никак не отреагировал.
Не включая фар, Эдриен буквально на ощупь повел машину по подъездной дорожке.
– Подожди здесь, – сказала Лиз; и они подождали, пока над горбушкой горы не взметнулись лучи фар и они окончательно не убедились. «Скорые». Патрульные машины. С Гидеоном все будет в порядке, и даже у Бекетта есть шанс выкарабкаться.
– Ладно, – произнесла Элизабет. – Теперь можно ехать.
Эдриен отвернул машину от сирен и полыхания мигалок. Когда путь был наконец свободен, включил фары.
– И куда подадимся?
– На запад, – отозвалась Элизабет. – Прямо на запад.
Эдриен кивнул; девушка тоже.
– Нужно только кое-куда заскочить, – произнес он и при первой же возможности направил автомобиль к востоку.
Эпилог
Вид с вершины пустынного холма открывался просто исключительный. Вокруг, куда ни кинь взгляд, вздымались горы, бурые и растрескавшиеся, словно старая кость. Дом был того же цвета, глинобитный и, подобно черепахе, сливался с зарослями кактусов, эвкалиптов и пустынных акаций. Стены в два фута толщиной, полы выложены узорчатой изразцовой плиткой. Позади дома располагался обнесенный глинобитной же стеной дворик с плавательным бассейном. Фасад почти целиком представлял собой крытую террасу, с ее раскинувшимися вокруг видами и утренним кофе. Элизабет приканчивала уже вторую чашку, когда из дома вышел Эдриен, чтобы составить ей компанию. Он был босиком, джинсы выцвели так, что стали почти что белыми. На фоне загара резко выделялись белые шрамы, но и открывшиеся в улыбке зубы отнюдь не уступали им в белизне.
– А где Ченнинг?
Он присел на второе кресло-качалку, и Элизабет молча показала рукой. Ченнинг была лишь пятнышком на дне долины, лошадь под ней – серая в яблоках. Они пробирались вдоль обычно сухого русла, в котором после дождей, пришедших с северных гор, теперь бурлила и клокотала вода. Лиз не могла разглядеть лица Ченнинг, но предположила, что та улыбается. Такая уж была штука с этой серой в яблоках.
– Как она? – спросил Эдриен.
– Она сильная девчонка.
– Вообще-то это не ответ.
– Толк от психотерапии есть.
Эдриен бросил взгляд на запыленный пикап, притулившийся возле террасы. Дважды в неделю Элизабет и Ченнинг выбирались на нем в город. Они никогда не обсуждали подробностей с Эдриеном, но солидарно считали, что психотерапевт им попался грамотный. Обе словно раскрепощались, вернувшись оттуда; на их лицах с большей готовностью появлялись улыбки.
– Тебе тоже надо как-нибудь съездить, – заметила Элизабет. – Всегда полезно с кем-нибудь поговорить.
– Я это уже и так делаю, прямо в настоящий момент.
– Эли не в счет.
Эдриен улыбнулся и пригубил кофе. Насчет Эли она ошибалась, но он и не ждал, что она поймет.
– Ну, а сама-то как? – спросил он.
– Ответ тот же, – ответила Лиз.
Но обмануть его было трудно. Иногда она просыпалась с криком, и он часто находил ее за пределами дома в три часа утра. Никогда не дергал ее вопросами – просто следил, чтобы ей не угрожали койоты, или пумы, или сны, навещавшие ее со столь неумолимой предсказуемостью. Обычно она оказывалась в одном и том же месте на краю сухого русла, на плоском узком камне, хранящем тепло дня. Стояла, выпрямившись, в тоненьком домашнем халатике или завернувшись в одеяло, и всегда смотрела на звезды, думая, наверное, о своей матери, Гидеоне или обо всех тех ужасах, что натворил ее отец. Эдриен точно не знал и не спрашивал. Его задача заключалась в том, чтобы стоять на террасе и тихонько кивнуть, когда она возвращалась в дом, проведя мимоходом пальцем ему по плечу, словно в благодарность.
– Всё по-прежнему в силе? Именно сегодня? – спросил он.
– По-моему, самое время. А ты как думаешь?
– Только если ты готова.
– Давно готова.
После этого они еще немного посидели в уютном молчании – момент, спокойную уверенность которому придали все те моменты, что были до этого. Вместе им было хорошо и просто. Никто никого не подталкивал. Никто не стремился что-то получить или выведать. Но за последние несколько недель что-то неуловимо поменялось, и оба это чувствовали. Появилась энергия там, где еще раньше ее и в помине не было, – искра, когда кожа одного задевала кожу другого. Пока они об этом не заговаривали – искра была совсем крошечная и тусклая, – но момент наступал, и оба это знали.
Она исцелялась.
Все они исцелялись.
– Ты точно не передумала? – Эдриен дождался, пока она не посмотрит в его сторону. Лиз загорела так же сильно, как и он, лицо немного заострилось, морщинки у глаз стали чуть глубже. – Я могу поехать с тобой.
– По-моему, слишком опасно. – Элизабет погладила его по руке. Легчайшим прикосновением. – Не волнуйся, я позабочусь, чтобы мы вернулись в целости и сохранности.
Ее пальцы отодвинулись, но оставленный ими заряд остался.
– Когда думаешь ехать?
Она не сводила глаз с девушки.
– Да вот только кофе допью и сразу двину.
Элизабет не спеша пригубила из чашки, а Эдриен смотрел, как она раскачивается на старом кресле, доставшемся им вместе с домом. Умиротворение и покой окутывали ее, словно одеяло, которым она решила укутать плечи. Даже теперь все это было непросто – только не с ее отцом, оказавшимся настоящим монстром, и всей этой историей, ставшей всеобщим достоянием. Дайер использовал два кровавых пальцевых отпечатка, обнаруженных на приборной панели старого автомобиля, чтобы связать преподобного с убитыми женщинами. Это были отпечатки Рамоны Морган, и репортеры рассуждали, не оставила ли она их после того, как в кровь ободрала пальцы, пытаясь выбраться из какого-то темного, всеми забытого места. И хотя пока больше ничего не связывало его с остальными жертвами, сомнений практически не оставалось – ни официальных, ни каких-либо еще. Временами Лиз теряла сон, думая над тем, что ей следует вернуться и заполнить пробелы. Но такие ночи становились все менее и менее частыми. Какое углубленное понимание она может предложить? Погибших уже не вернешь. Их родные будут проклинать все того же человека.
А потом, ее отец тоже мертв.
Однако оставалась история с начальником тюрьмы и его коррумпированными охранниками. Буря по поводу того, почему они оказались мертвыми в церкви, вскоре уступила место более серьезным вопросам. Что они там вообще делали? Почему погибли? Через несколько дней объявился какой-то старик, бывший зэк, с совершенно невероятной историей о том, как его пытали в тюрьме и как многие другие погибли в муках заботами ее начальника. Впрочем, этот старик не относился к людям, заслуживающим особо высокого доверия, и его рассказ едва не был благополучно забыт. Но вскоре подобные заявления сделали еще двое заключенных, а потом и один из надзирателей, который лично видел то, о чем ему следовало поведать гораздо раньше. Это была трещина, из-за которой весь этот сюжет распахнулся настежь.
Пытки. Убийства.
Генеральный прокурор приказал провести полное расследование.
Обвинения против Эдриена оставались в силе, и он угодил бы за решетку, если б власти вдруг его нашли. Против Лиз – тоже, но никто ее уже не искал, да у нее и не было планов строить свою жизнь где-нибудь, помимо пустыни. Она любила ее жару, ее безлюдность и неизменность натуры, о чем не забывала регулярно повторять. Вдобавок в этой пустыне были еще и Ченнинг с Эдриеном. Никто не высказывал это вслух, но слова эти призрачно колыхались в воздухе, словно жаркое марево над дном долины.
Эдриен встал и прислонился к перилам. Ему хотелось, чтобы она увидела его лицо, а потом представляла его себе, сидя за рулем.
– Ты будешь не очень сильно переживать, если он откажется?
– Гидеон-то? – Лицо ее смягчилось, по лицу промелькнула открытая неспешная улыбка. – Не думаю, что с этим возникнут какие-то проблемы.
За рулем пикапа Элизабет проводила по десять часов в сутки. Глаза ее прикрывали солнечные очки. На голове сидел белый стетсон[52]. Останавливалась она в недорогих мотелях, хотя деньги не были проблемой. На третий день, на восьмом часу езды пересекла границу округа и вновь оказалась дома. Ничего тут не изменилось, но в душе поселилось неуютное чувство, будто это она сама каким-то образом изменилась и что любая живая тварь в округе это чувствует.
Проехав боковыми улочками, Элизабет подкатила к дому своей матери, остановившись вначале возле заколоченной церкви. Вагонка на ее стенах была грязной и облупленной. Окна выбиты, и кто-то разрисовал стены черной краской, старательно выведя такие слова, как «убийца», «грешник» и «дьявол». Объехав кругом и оказавшись с обратной стороны, она обнаружила, что и домик пастората выглядит немногим лучше. Выбитые стекла. Такая же черная краска из баллончика. Дверь была заперта, но, достав из пикапа монтировку, Элизабет взломала ее. Внутри ее ждали лишь голые полы, пыль и тяжелые воспоминания. Она немного постояла возле кухонного окна, вспоминая тот последний раз, когда выпивала тут с матерью. Представляла ли та тогда всю глубину зла, скрывающуюся в душе ее мужа? Хоть когда-нибудь чувствовала это? Элизабет очень хотела получить ответ – и нашла его на полке над камином в совершенно пустой гостиной. Конверт пожелтел и рассохся. На нем рукой матери было крупно выведено: «Элизабет».