Джон Харт – Путь искупления (страница 108)

– Где золото Эли? Ну давай же, Эдриен! – Ствол провернулся еще раз. На лице начальника прорезался край улыбки. – Помнишь, как мы это делали?

Эдриен с трудом оторвал взгляд от мальчика. Три охранника. Три ствола.

– Девчонка следующая, – сообщил начальник. – Потом Лиз.

Он надавил посильнее, и Гидеон опять вскрикнул, высоким и чистым голосом, словно маленький хорист, поющий на хорах древней церкви.

Бекетт жутко страдал от боли, но оставался достаточно настороже, чтобы понимать, насколько крепко он вляпался. Начальник тюрьмы. Лиз. Преподобный…

Он видел мертвеца, его открытые глаза.

Отыскал взглядом Лиз, потом заморгал и подумал про Кэрол.

«Моя красотка…»

Они были всей его жизнью, обе – напарница и жена. И он любил обеих, но выбор никогда не оставлял никаких сомнений.

Конечно же, жена.

Всегда только жена.

«Но все это…»

Смерть, дети и то, как Лиз посмотрела на него… У него и так не оставалось никакого выбора, но, черт побери, это уже слишком! Дети. Дыра у него в брюхе. Он умирал – иначе и быть не могло. Были слова, которых он не мог понять, и кислый запах пороха, и движение, словно россыпь света… Он угасал, почти совсем угас.

Но была еще и боль.

«Господи…»

Бекетт заморгал, а боль вгрызлась в него, то затаскивая в небытие, то вытаскивая обратно, разбивая на куски, словно брошенную на камни бутылку. Прямо в настоящий момент он был в сознании, хоть и на самой грани. Мальчик что-то кричал; охранники сосредоточились на Эдриене.

В результате оставалась Ченнинг.

Бекетт попытался заговорить, но не смог; попробовал двинуться, но ноги не действовали. Одна рука подвернулась под него, он всем весом лежал на ней, но другая оставалась свободной. Он едва мог двинуть ею – только пальцами, – но крепко вцепился в полу пиджака и принялся задирать его – сначала на дюйм, потом на пять. Когда открылась рукоятка пистолета за спиной, попытался произнести имя Ченнинг, но опять ничего не вышло. Только жуткая боль. Черт, до чего же жуткая боль! Но он сам во всем виноват, так что Бекетт попросил Бога пожалеть дурного, все просравшего, умирающего человека. Истово молил Господа придать ему сил, а потом втянул воздух в легкие и опять попробовал позвать Ченнинг по имени. Оно вырвалось из горла неразборчивым карканьем, едва слышным шепотом. Но она услышала его и увидела пистолет.

Та девушка, что склонялась теперь над ним.

Ченнинг, которая стреляла, как бог.

Оливет заметил это первым – движение девушки с пистолетом, слишком большим для тонкой руки. Это его особо не обеспокоило. Та едва могла стоять, и между ними простиралось футов тридцать расползшегося ковра. Его первым побуждением было выставить вперед ладонь и сказать: «Осторожней, малышка!» Но вместо этого он выкрикнул: «Шухер!»

Начальник тюрьмы поднял взгляд от ясноглазого, бледного как смерть парнишки. Девушка пошатнулась вправо, словно пистолет тянул ее вниз. Ее глаза были едва открыты. Она практически падала.

– Эй, кто-нибудь, пристрелите эту мелкую сучку! – бросил начальник, и первой мыслью Оливета было: «Вот блин!» Его собственная дочь была лишь ненамного младше, а эта была просто молодец: пыталась храбриться и все такое. Лучше бы просто отобрать у нее ствол и усадить обратно на место…

Но никому не позволено перечить начальнику.

Он начал было переводить прицел от Эдриена, но Джекс оказался быстрее, вздернув пистолет от бедра и моментально прицелившись. Оливет видел, что девушка стояла совершенно неподвижно, когда ствол метнулся в ее сторону. Правда, на какую-то долю секунды у нее словно подкосились ноги; но это оказалось не так. Через миг она уже застыла в идеальной стрелковой стойке и столь уверенно и чисто выпустила одну за другой три пули подряд, что Оливет в жизни не видывал ничего подобного. Голова Джекса окуталась кровавым облаком, равно как головы Вудса и начальника. Две секунды. Три выстрела. Пистолет Оливета был уже нацелен на нее, но он замешкался. Она была слишком быстра и уверенна и так напоминала его собственную дочку – такой же сорванец в юбке… Его последней мыслью было восхищение тем отцом, который научил ее так классно стрелять, а потом на конце ее ствола расцвел яркий огненный бутон, и весь мир тут же сменился беспросветной чернотой.

Когда все было кончено, Эдриен лишь недоверчиво застыл на месте. Перед выстрелами голова начальника тюрьмы располагалась лишь на какой-то фут выше головы Гидеона, а один из охранников стоял прямо за спиной у Эдриена – так близко, что тот ощутил, как пуля расщепила воздух, пролетая возле самого уха. Теперь их больше не было – всех. В церкви воцарилась кладбищенская тишина, а девушка тихонько плакала. Первым побуждением Эдриена было проверить тела, а потом посмотреть на Лиз и мальчика. Но он ничего такого не сделал, предпочтя вместо этого пробираться между трупов, пока под ним не возникла девушка, маленькая и залитая слезами. Эдриен вытащил пистолет у нее из пальцев и положил на алтарь.

– Я убила их, – проговорила она.

– Знаю.

– Да что же это со мной такое?!

В голове не нашлось слов, помимо самых очевидных, так что Эдриен произнес их вслух.

– Ты спасла нам всем жизнь, – сказал он, а потом раскинул руки и обхватил ее за плечи, пока она не успела упасть.

После этого понадобилось некоторое время, чтобы понять, что делать. Лиз была без сознания, когда он снял с нее наручники, и едва она очнулась, начался спор.

– Чарли нужна немедленная помощь врачей, – настаивала Элизабет. – Гидеону тоже.

– Да я разве против?

– Я никуда не поеду, пока они не окажутся в безопасности!

Даже во время всей этой бойни она была готова неистово защищать их и полна уверенности в собственной правоте, чего бы это ни касалось. Ченнинг хотела отправиться вместе с ними, и Эдриену подумалось, что это просто отличная мысль. Но Лиз категорически отказывалась куда-либо ехать, пока в церкви не окажутся врачи со «скорой».

– Мне нельзя быть здесь, когда появятся копы, – пытался убеждать ее Эдриен. – Тебе тоже. Для нас обоих это означает тюрьму. Убийство. Пособничество убийству. Ордера на наш арест никуда не девались.

– У Бекетта задет позвоночник, – сказала Элизабет. – Нельзя его двигать.

– Да, я знаю. И у мальчика внутреннее кровотечение. Но мы с тобой можем ехать. Девушка тоже.

Элизабет повернулась к Ченнинг – такой маленькой, да еще и так скукожившейся, что выглядела от силы лет на десять.

– Никто не станет винить тебя за то, что ты сделала, зайка. Ты – жертва. Ты можешь остаться.

Та покачала головой.

– Нет.

– Здесь твой дом…

– Ради чего мне тут оставаться? – В пустоте церкви голос девушки прозвучал совсем пронзительно. – Чтобы в меня всю жизнь тыкали пальцами? Чтобы быть тут шизанутой овцой, которую насиловали почти двое суток, долбанутой на всю голову оторвой, которая убила двоих людей, а потом еще четырех? – Она задохнулась, и при этом зрелище все острые углы в сердце Эдриена моментально сгладились. – Я хочу остаться с вами! Вы мои друзья. Вы все поймете.

– А как же твои родители?

– Мне уже восемнадцать. Я не ребенок.

Эдриен увидел, что Лиз с этим согласна – по тому, как она наклонилась и прижалась к девушке лбом.

– Так как мы всё разрулим? – спросил он.

Лиз рассказала им, как предлагает поступить. Когда все было согласовано и понято, она в последний раз встала над телом отца. У Эдриена не было ни малейшего представления, о чем она думает, но Лиз не стала тут задерживаться, или прикасаться к своему отцу, или говорить какие-то приличествующие случаю слова. Вместо этого набрала «911» и сказала то, что должно было привести всё в движение: «Ранен полицейский», – а потом опустилась на колени рядом с Бекеттом и дотронулась до его лба.

– Я ничего не понимаю и не думаю, что когда-нибудь пойму. Но я надеюсь, что ты еще будешь жив, когда они приедут сюда, и что когда-нибудь ты сможешь объяснить.

Может, Бекетт услышал ее, а может, и нет. Глаза его были закрыты, и он едва дышал.

– Лиз…

– Я знаю, – отозвалась она. – Часики тикают.

Но Гидеон оказался тверже. Он тоже хотел ехать с ними. Буквально умолял.

– Ну пожалуйста, Лиз! Пожалуйста, не бросайте меня!

– Тебе нужен врач.

– Но я хочу поехать с вами! Пожалуйста, не бросайте меня! Прошу вас!

– Просто расскажи людям, как все на самом деле произошло. Ты не сделал ничего плохого. – Она поцеловала его в лицо, и поцеловала крепко. – Я обязательно вернусь за тобой. Обещаю.

Они оставили его, выкликающим ее имя; и тут Эдриен осознал, что у него, наверное, уже никогда больше не будет острых углов в сердце.

Так много любви.

Так много горя.

Снаружи, со стороны заката, уже доносился нарастающий вой сирен.

– Все с ними будет хорошо, – произнесла Лиз, но никто не ответил. Она говорила сама с собой.

– Надо двигать.