Джон Харт – Безмолвие (страница 37)
– Когда я нашел Бойда, у него ноги были в воде. Кровь привлекла бы больше стервятников. Мне показалось, что лучше его передвинуть.
– То есть ты дважды вмешался в картину места преступления.
– Я дважды поступил правильно. Трижды, если учесть, что вообще позвонил вам.
– Вот что я тебе скажу. – Шериф выпрямился, развел плечи и постарался придать себе угрожающий вид. – Отойди-ка вон туда и не путайся у меня под ногами.
– Вы со мной закончили?
– Сынок, я даже не начинал.
– Тело у вас. Выход сами найдете.
– У меня есть еще вопросы.
– А у меня нет ответов.
– Отойди вон туда и подожди.
– Так я арестован?
– Живо! Вон туда!
За перепалкой наблюдали все, поэтому Джонни сдержался и, ничем не выдав злость, отошел в сторонку, а когда к нему присоединился Клайд, задал единственный вопрос, который имел значение в этой ситуации:
– Я арестован или нет?
– Нет, не арестован, но не спорь с ним. Я постараюсь сделать, что смогу.
Клайд хотел как лучше, но у Джонни были свои соображения на этот счет. Лучше – это тишина и покой. Лучше – это палец на пульсе Пустоши. Он задержался еще на минутку – чтобы успокоить Клайда, – а потом бесшумно, как призрак, ускользнул в ночь.
Джонни успел пройти милю, прежде чем его отсутствие заметили.
Глава 13
В высоком здании в большом городе Кри снилось болото. Ни кровати, ни спальни, ни фанерной двери, ни света из города за стеклом – ничего. Она была в темноте, в каком-то тесном пространстве, бездвижная в воздухе, пахнущем землей, смертью и гниющим деревом. Пошевелишься – и пространство сожмется. Откроешь рот – он заполнится землей. Она кричала во сне, но держать форму не в природе сна. Кри слышала доносящийся откуда-то издалека шум дождя, чувствовала дыхание тепла, движение мира. Она была в земле и была землей, а во сне еще и поднималась над ней.
Глядя с высоты, Кри видела болото, но не такое, каким оно было сейчас. Она видела его до повешенья рабов и после пожаров. Видела людей, которые жили, умирали и сходили в могилу, мужчин с широкими спинами, женщин с широкими бедрами и их крепких, голосистых младенцев. Она видела невзгоды, лишения и радости, огородников и охотников, страхи и неудачи, а еще старух со своими секретами. Она видела все, но с ней было то же, что и с теми, кто, ощутив однажды яркий взрыв вкуса, остается потом с гаснущим воспоминанием, пустотой и неизбывным желанием. Однако сон ничего не давал даром. Он нес ее между деревьями и над черной водой, и, рожденный в полете, ее всю наполнял страх, всепроникающий, физический, омерзительный страх. Она снова вскрикнула от ужаса, и из далекой тьмы донеслись слова: «Ценой всегда была боль».
– Бабушка…
Кри открыла рот и почувствовала вкус земли.
Это история. Это жизнь.
– Не это. Только не это.
Но она уже испытывала это раньше – тысяча снов в тысяче ночей. Тогда, как и теперь, страх проникал глубже, и Кри вскрикивала во сне. Она слышала себя во сне, и вот такой была ее жизнь в нем: настоящее и прошлое, вымышленное и невидимое. Давясь страхом, она посмотрела вниз и увидела людей на болоте. Было темно, но полицейских было легко узнать по тому, как они стояли, а труп – по неподвижности. Мужчина умер, и смерть его не была легкой. Ей снились переломанные кости и крики, но было во сне не только плохое. Она видела человека, отдельного от других, и знала, что это Джонни Мерримон. Он был уже в миле от остальных и шел на восток, тихонько напевая себе под нос, и мягкий свет шел вместе с ним. Она слышала двигатели и гудки. Как всегда после снов о болоте, болела голова.
– Мам, – позвала она не особенно настойчиво. Сон уже уходил, и вместе с ним страх. Кри знала, что ночные картины потускнеют и сотрутся, как старая печать, и в альбоме путаных снов станет одной страницей больше. Так она об этом думала. Ей не хотелось видеть сны. Она не просила хоронить ее живьем, пугать, раздевать догола. Единственное хорошее, что случалось в них изредка, это те моменты, когда ей слышался голос бабушки. Столько лет прошло с тех пор, когда они разговаривали, касались друг друга или делили на двоих простые житейские радости… Кри боялась, что когда-нибудь позабудет, как выглядела бабушка и что ее сухая кожа пахла корицей и высушенной солнцем травой.
Свесив ноги из-под простыни, Кри натянула джинсы и рубашку, собрала на затылок и заколола металлической заколкой волосы. Лицо в зеркале преобразилось странным образом: нос как будто сплющился, глаза потемнели, опустились глубже и сделались жесткими. В какой-то момент лиц получилось два – одно над другим, – но это ощущение быстро прошло. Слишком много от сна, подумала она. Слишком много странного.
Выйдя в коридор, Кри услышала работающий в кухне телевизор. Приглушенный звук, зернистая картинка. Мать неподвижно сидела за маленьким столом, накрытым листом пластика с отколотым уголком. Старые тапки, заношенный домашний халат. В руке сигарета с двумя дюймами пепла на кончике. На столе – наполовину пустая бутылка водки.
– Кончено, – негромко сказала она при виде дочери и, стряхнув наконец пепел, затянулась. – Он умер. Все кончено.
– Ты о чем?
Кри опустилась на стул, и мать показала на телевизор.
– Уильям Бойд умер. В новостях об этом все утро говорят.
Кри повернулась к телевизору и увидела рекламу вафлей.
– Сколько тебе надо выпить?
– Немного. А что такое?
– Есть другие средства…
– Какие другие средства? – взорвалась мать. – Наша апелляция – политическое дело! Просто так за нее ни один адвокат не возьмется. Ты же сама знаешь. Мы все фирмы перепробовали, и над нами только смеялись. Ты же помнишь.
– Мы можем самостоятельно собрать еще денег.
– Для адвокатов, у которых час стоит пятьсот долларов? Вот уж нет. – Она горько рассмеялась. – Все кончено. Мы проиграли.
– Ты как себя чувствуешь?
– А ведь оставалось совсем немного…
Она показала на пальцах, большом и указательном, сколько оставалось – примерно полдюйма. Если б они выиграли дело, Бойд заплатил бы за землю миллионы. Много миллионов. Мать Кри мечтала об этих деньгах и хотела съехать из жалкой, с картонными стенами квартиры в торчащей грязной иглой высотке. Купить дом с двориком. Отправить дочь в колледж. Простые, обычные мечты, в которых не было места жадности. Кри и сама хотела для себя того же, но только попозже. Сначала она хотела пожить в Пустоши. Может быть, годы, если потребуется. Из детства остались вопросы, воспоминания о выученных через боль уроках. Такие вещи должны что-то значить. А иначе зачем эти навязчивые сны, эти видения со старухами?
– Расскажешь? Теперь-то ты расскажешь?
– О том месте? – Мать посмотрела на дочь налитыми кровью глазами. – О тех безумных старухах? Вот уж нет. Не хочу и не буду.
– Но это же и моя история. Я имею право знать.
– Знать о чем? О жизни в грязи? Почему я ушла оттуда? Разве я не извинилась за то, что отправила тебя туда? Лучшее, что ты можешь сейчас сделать, это двигаться дальше.
– Куда? К бутылке? К четырем мужьям?
– Я всегда говорила, что это место для нас – деньги, и ничего больше. А ты слишком молода, чтобы судить.
– Там есть что-то особенное. Я чувствую.
– Нет, дочка. – Мать затушила сигарету, и на ее руках проступили десятки бледных шрамов. – Нет там ничего особенного.
Едва проснувшись, Джонни почувствовал: его ищут – с десяток недовольных, злых людей. Их злило все – грязь, жара, насекомые. А больше всего они злились из-за прошлой ночи. Джонни был у них в руках, и ему дали уйти. Теперь они имели сердитого шерифа, сотню вопросов и мертвого миллиардера.
Ни первое, ни второе, ни третье Джонни не волновало.
Он развел бездымный костер и приготовил завтрак, а когда закончил, залил угли и сосредоточился на поисковой группе.
Они заблудились.
Четверо сбились с пути в двух милях к востоку: выбранная тропинка привела их в торфяное болото, где они и застряли по пояс в воде. Еще трое с самого утра брели по кругу. Ближе других подобрался шериф с четырьмя помощниками, но и эта группа увязла в топи и отклонилась от курса.
Потом появился вертолет. Летчик работал методично, проходил по квадратам с востока на запад, но Джонни построил хижину под деревьями и оставлял мало следов. Может, они заметили поленницу или край плоскодонки, но в этом Джонни сомневался. Где не было воды, там стоял лес, а лес свои секреты скрывает хорошо.
Конечно, Джонни не питал иллюзий относительно итогового результата. Бойд был человеком богатым и влиятельным, а такие люди не тонут, не оставив кругов. Рано или поздно с шерифом придется поговорить, и приятным разговор быть не обещал.
А вот это забавляло.
Группу шерифа Джонни выслеживал три часа. Скрытно наблюдал за их мучениями, готовый, если повернутся в его сторону, исчезнуть без следа. Для них он так и остался бы тенью за деревьями. Но его никто не увидел.
Джек прибыл в полдень, и Джонни почувствовал его секунд за десять до того, как у шерифа пискнула рация.
– Шериф, это Кларк. У нас здесь Джек Кросс, как вы и просили.
Клайн утер ладонью потное лицо, проворчал под нос что-то вроде
– Задержите его. Мы идем к вам.
Для Джека это был кошмар: газетчики и копы, задержание и препровождение к машине, поездка к старой церкви, где его высадили и приказали ждать.
– Ждать чего? – спросил Джек.