Джон Хардинг – Флоренс и Джайлс (страница 9)

Она поднялась, обошла стол и пожала мне руку. Я протянула ей бумажный пакет с булочками, который принесла с собой.

— Это для Тео, — пояснила я.

Миссис Ванхузер открыла пакет, изучила его содержимое, молча отложила в сторону и указала на стул возле камина:

— Мелвилл, принесите нам кофе и кексы, будьте любезны.

Дверь тихо закрылась. Я села. Я только один раз видела миссис Ванхузер, когда она привезла Тео в Блайт-хаус знакомиться. В тот раз я почти не рассмотрела ее, мое внимание тогда больше привлек Тео: интересно было, сколько пройдет времени, прежде чем он что-нибудь разобьет. Наблюдая за ней теперь, я удивлялась: не женщина, а настоящий дредноут. Высокая — можно было с уверенностью сказать, что свой рост Тео унаследовал от нее, — но к тому же весьма плотная, массивная, не такая хлипкая, как ее мальчик. Большая грудь выдавалась вперед, словно полка над камином. На ней можно было бы расставить безделушки, вазу с цветами и бюстик Бетховена, а может быть, одну-две семейные фотографии. Пышные волосы дамы были забраны вверх, и громоздкая прическа, пожалуй, добавляла ей еще несколько дюймов. Когда я села, она великаншей нависла надо мной, что отнюдь не помогло мне расслабиться и перестать нервничать.

Положив руку на каминную полку, она склонилась к огню.

— Я… я хотела осведомиться о здоровье Тео, я хочу сказать, мистера Ванхузера, — выдавила я, — я надеялась повидать его, если можно, подбодрить его и пожелать выздоровления.

Лицо миссис Ванхузер озарилось неискренней улыбкой, больше похожей на гримасу.

— Ах, как чудесно, как мило, но, боюсь, это невозможно. Тео слишком плох сейчас. Доктор сказал, что всякое душевное волнение ему противопоказано.

Я улыбнулась при мысли о том, что могу стать причиной душевного волнения.

— Вы находите это смешным?

— О нет, что вы, мэм, вовсе нет. Я просто, ну… — Мой голос угас.

Снова отворилась дверь, и появился Мелвилл с подносом. Миссис Ванхузер уселась у камина напротив меня. Мелвилл подвинул к ней изящный столик и поставил на него поднос. Другой столик он поставил рядом со мной.

— Благодарю вас, Мелвилл, можете идти.

Она налила кофе, плеснула молока и протянула мне чашку:

— Так вам, кажется, понравилось общество Тео.

Я кивнула:

— О да…

— Разумеется. Прелестный, обаятельный мальчуган. — Мне показалось, что эти слова не вполне вяжутся с Тео. — И я решила, что ему полезно будет пообщаться здесь с кем-то из сверстников, развлечься…

Я нервно отпила кофе. Миссис Ванхузер тоже поднесла свою чашку к губам, но, подержав, опустила ее:

— Однако теперь, в свете последних событий, я задаю себе вопрос, не было ли это ошибкой.

— Ошибкой?

Она протянула мне блюдо с крохотными кексами, но я отказалась. Взяв один кексик, миссис Граус целиком сунула его в рот и минуту-другую вдумчиво пережевывала. Часы на камине затикали громче. Она проглотила.

— Да, ошибкой. Все это катание на коньках и беготня на морозе… Боюсь, его груди это только повредило.

— Но, миссис Ванхузер, если вы позволите…

— Не позволю. — Она положила в рот еще один крохотный кексик и принялась жевать с такой яростью, что мне невольно стало его жаль.

Справившись с ним, она повернулась и пристально уставилась на меня, как ученый на букашку под микроскопом.

— Дело в том, Флоренс, что вашим воспитанием не занимаются. Полагаю, вашему дяде следовало бы обратить на вас пристальное внимание. В этом и состоят обязанности опекуна, а не только в предоставлении крова и пропитания.

Я сумела лишь выдавить из себя:

— Вы знакомы с моим дядюшкой?

— Нет, не имела удовольствия, никогда даже не слышала о нем, пока мы не приобрели это поместье. А вот с вашей приемной матерью я однажды встречалась.

— Какой она была?

Мать Тео зажмурилась, будто отгораживаясь от настоящего и вглядываясь в далекое прошлое. Наконец она открыла глаза и взяла со стола колокольчик:

— Это было так давно, знаете ли, много лет назад, когда она была почти девочкой. Славненькая, но простовата, простовата. А больше я ничего и не помню теперь. Потом я услышала, что она вышла замуж за кого-то из этих мест.

Миссис Ванхузер позвонила.

— Это был мой отец, — вздохнула я.

— По всей видимости, — подтвердила она.

— И они погибли, перевернулись, катаясь на лодке, насколько я знаю.

— Какая трагедия, — произнесла миссис Ванхузер так, словно это вовсе не было трагедией.

В дверях возник Мелвилл.

— Как бы то ни было, — продолжала она, — я полагаю, что лучше будет, если Тео станет бывать у вас пореже. Мальчику надо заниматься, тем более сейчас, когда он хворает, и наставник опасается, что он отстанет в учебе…

— В-в-вы запретите ему приходить? — Удивительно, что эта новость так меня задела. Я не ожидала от себя подобного небезразличия.

— О нет, дорогая, я совсем не собираюсь лишать сына всех развлечений. Хочу только немного ограничить их, вот и все. Я уверена, что ему вредно перевозбуждаться. Мелвилл, распорядитесь, чтобы экипаж молодой леди подали к крыльцу, будьте любезны.

Всю ночь я проворочалась, ожидая пока рассветет: голова была переполнена мыслями, и это не давало заснуть. Девочка, целиком предоставленная себе и имевшая в распоряжении сколько угодно свободного времени, была теперь полностью захвачена многочисленными событиями, происходящими в жизни. Прежде всего, это бедняжка Джайлс и все, что я намеждустрочила в его письмах. Собственно, кроме туманной фразы насчет щипков и побоев, ухватиться мне было не за что, никаких прямых жалоб в нем не было, а я не сомневалась, что они появились бы в письме, если бы мой братец действительно страдал. Успокоившись, я вдруг очнулась с новой мыслью — и как только она не пришла мне в голову раньше? Письма наверняка подвергались цензуре, учитель просматривал их, прежде чем разрешал отослать домой. Любое откровенное признание, упоминание о том, что Джайлса обижают, конечно же вычеркивали. И в самом деле, к чему тревожить родителей? Школа заинтересована в сохранении доброго имени, а жалобы этому не способствуют. Вы, разумеется, можете себе представить, что эта мысль нисколько меня не успокоила.

Далее мои мысли занял Тео Ванхузер. Не то чтобы мне очень уже недоставало его посещений — все же он был довольно странным малым. Меня задела миссис Ванхузер, которая бесцеремонно вклинилась в мою жизнь, решив, что он все же будет навещать меня, но намного реже. Уж лучше бы вовсе запретила ему сюда ходить. Теперь по ее милости я была вынуждена продолжать послеобедствовать, высматривая Тео с башни, вместо того чтобы спокойно наслаждаться чтением в библиотеке. Только теперь трехсполовинойминутничанья будет намного, намного больше, ведь Тео будет пропускать больше дней, а мне никто не удосужится сообщить, что ждать его не нужно. Следовательно, мне придется дольше дежурить у окна, причем большую часть времени впустую. Я проклинала Тео за то, что он вообще вошел в мою жизнь и так ее осложнил, но в то же время чувствовала, что скучаю по нему и хочу, чтобы он поскорее пришел. Снова и снова мне представлялась одна и та же картина: девственно-чистый снег и черный грач на нем.

Но моя бессонница объяснялась не только этим. Куда сильнее мои мысли были заняты не тем, что миссис Ванхузер сказала о сыне, а вскользьупоминанием о моих дяде и мачехе. Я размышляла о Тео, беспокоилась о Джайлсе, но все время в голове, как некое подводное течение, продолжали биться ее слова.

Конечно, я просто-напросто не сумею жить дальше, не узнав ничего о своих родителях. Я и раньше пыталась вытянуть хоть какие-нибудь сведения у миссис Граус, но она упорно молчала и уходила от ответа. «Мне известно только то, мисс Флоренс, что я вам уже рассказала. Ваша матушка покинула этот мир как раз тогда, когда вы в него явились, а ваш папенька погиб, утонул, когда перевернулась лодка. Так и умерли они оба с матушкой мастера Джайлса, когда мастер Джайлс был еще совсем малюткой», — неизменно повторяла она.

Как-то я попыталась зайти с другой стороны — начала расспрашивать ее о моей родословной. Меня якобы заинтересовало то, что у нас с Джайлсом была та же фамилия, что и у дядюшки, а значит, наш отец, судя по всему, приходился ему братом.

— Я и видела-то вашего дядю один-единственный раз, барышня, — неохотно и медленно отвечала экономка. Так обычно говорят, когда не то чтобы хотят увильнуть от неприятного разговора, а скорее всеми силами стараются избежать ошибки. — Было это в Нью-Йорке, когда он нанимал меня присматривать за этим домом и за вами с мастером Джайлсом. Вам тогда четыре годика было, вот и все, что мне известно. Мы не обсуждали с ним ваше фамильное древо.

Сейчас мне пришло в голову, что можно было бы узнать больше, если бы я могла написать дяде и обо всем расспросить напрямую: кто я? кем были мои родители? О, если бы все было так просто! Но дядя строго-настрого распорядился не учить меня грамоте и вряд ли порадовался бы, обнаружив в своей утренней почте письмо, написанное моей рукой.

Не имело никакого смысла вновь расспрашивать миссис Граус. У этой простой души все было написано на лице. Она походила на Джорджа Вашингтона тем, что, как и он, совсем не умела лгать. Если бы она что-то скрывала, я догадалась бы сразу. Она ничего не рассказала мне не потому, что не хотела, а потому, что не знала. Расспросы о моих отце и матери не принесли бы ничего нового, но моя любознательность могла насторожить экономку и заставить ее задуматься, к чему бы мне все это.