Джон Гвинн – Тень богов (страница 31)
Каждый из них зажег факел и понес с собой. Брека отдал свой Весли, чтобы та светила ему по дороге. Торкель отправился к воротам, чтобы проверить засовы и замки, а затем, как обычно, обойти ферму вдоль забора. Орка направилась в сарай, вставила факел в железный крепеж, прикрученный к дверям, а затем начала заниматься пони. Она потратила некоторое время на то, чтобы вычистить его конюшню и наполнить сеном кормушку. Закончив, она дала пони горсть овса из конопляного мешка и почесала ему голову, пока он жевал.
Когда Орка ушла, забрав с двери сарая факел, она увидела, что все остальные уже закончили свои дела. Она пересекла открытый двор и вошла в дом. Огонь все еще мерцал в очаге, слабо горел, освещая комнату янтарными бликами. Брека уже лежал в кровати, укрывшись шерстяным одеялом, а Весли свернулась калачиком на полу рядом с ним. Орка присела на корточки рядом с сыном и с минуту наблюдала за ним: лицо бледное и неподвижное, грудь поднимается и опускается в медленном, ровном ритме. На шее у него висел деревянный кулон на кожаном шнурке. Меч, небольшой, но тщательно вырезанный, с трехлопастной рукоятью и изогнутой крестовиной. Орка фыркнула от смеха.
Он упрям. Он хочет научиться владению мечом и будет напоминать об этом каждый день. Это Торкель, должно быть, просверлил в нем отверстие и нашел кусок кожи на шнурок.
Она протянула руку и погладила сына по волосам, и Брека открыл глаза, большие и серьезные.
– Мне грустно за Морда и Лифа, мама, – сонно сказал он.
– Я знаю, – ответила Орка. – И я рада, что это так. Значит, у тебя большое сердце.
– Как они будут жить без своего папы?
– Ну, если они смогут контролировать гнев и не дадут убить себя в хольмганге, тогда они не будут голодать. Вирк хорошо их обучил; у них есть рыбацкая лодка и ремесло. Это то, что мы пытаемся сделать в качестве родителей. Учим наших детей, как выжить, когда нас не станет.
– Я не хочу, чтобы ты или папа умирали, – сказал Брека. Он моргнул, и глаза заблестели от внезапно навернувшихся слез.
«Это неизбежно. Смерть приходит за всеми нами», – подумала Орка, хотя и не сказала вслух. Просто сразу представила себе, как Торкель хмурится и смотрит на нее, как грозовая туча…
– Какими были твои мама и папа? – спросил Брека.
– Я почти не помню, – ответила Орка. – У меня есть обрывочные воспоминания о них, как листья, плавающие в луже. Улыбка моей матери, когда она расчесывала рыжие волосы.
Ее крики. Тыльная сторона руки отца…
– Сколько тебе было лет, когда они умерли?
– М-м. Десять-одиннадцать зим…
– Если ты умрешь, я никогда тебя не забуду, – сказал Брека, широко распахнув темные глаза.
– Я хотела их забыть, – пожала плечами Орка. – Я рада, что ты не чувствуешь того же.
– Мама, ты… – Брека запнулся и отвел взгляд.
– Что? – спросила Орка. – Вопрос лучше выпустить наружу, чем держать внутри.
– Когда мы отнесли тела Асгрима и Идрун в Феллур, тот человек, Гудварр, сказал, что ты дрожишь, сказал, что ты боишься его…
– Да, сказал, – призналась Орка, вспомнив, как маленький проныра стоял на ступенях бражного дома ярлы Сигрун и сопли капали у него из носа. – И что с того?
– Ты… испугалась? – спросил Брека.
Орка вспомнила чувства, охватившие ее, воспоминания о крови и смерти, холодную ярость, распространявшуюся по всему телу до кончиков пальцев, заставляя кровь стыть, а мышцы подергиваться. Это был страх своего рода. Не перед Гудварром, а перед тем, что она могла с ним сделать.
– Да, – сказала Орка. У Бреки опустились уголки рта.
– Страх – это не плохо, – продолжила Орка. – Как ты можешь быть храбрым, если не чувствуешь страха?
– Я не понимаю, – сказал Брека, нахмурившись.
– Храбрость – это когда ты боишься дела и все равно его делаешь.
Брека наморщил лоб, размышляя об этом, а затем медленно улыбнулся. Перевел взгляд, нахмурился и сел в кровати, протягивая руку через плечо Орки.
– Что такое? – спросила Орка, поворачиваясь.
Брека уже стоял на лежанке, приподнявшись на цыпочки и пытаясь дотянуться до паутины в изгибе балки. В ней застрял мотылек, хлопая крыльями, а из своего логова, скользнув по вибрирующей нити, вылез раздувшийся паук.
– Оставь их, Брека. Это путь природы. Это красный мир зубов и когтей. Птица ест мышь, кошка ест птицу, волк ест кошку и так далее. Ты не можешь изменить это.
– Но, мама, посмотри, как напуган этот мотылек, – сказал Брека, уже подпрыгивая, но все еще не в силах дотянуться до паутины. – Видеть, как приближается твоя смерть с вот такими клыками, быть отравленным, но все еще живым, пока из тебя высасывают жизнь. Разве это хорошая смерть?
Орка пожала плечами. Он был прав.
Паук стал пробираться по нити к бешено молотящему крыльями мотыльку.
– А если бы ты попала в силки или я и кто-то мог бы нам помочь, – сказал Брека, – но вместо этого отвернулся и ушел, что бы ты на это сказала?
Он подпрыгнул выше, сумел коснуться паутины, и паук замер.
Орка покачала головой.
– В твоей клетке для мыслей слишком много места, – пробурчала Орка, но встала и провела рукой по паутине, освобождая мотылька. Тот упал на пол, покрутился по кругу, стряхивая с себя последние остатки паутины, а потом освободился и улетел.
Брека улыбнулся ей, как будто выиграл битву.
– Спи, – сказала Орка, наклонилась и уложила Бреку обратно на кровать, поцеловав его в щеку. Он в ответ обхватил ее рукой и крепко обнял, а потом снова устроился на своей перинке, набитой соломой и пухом. Орка встала и направилась к выходу из зала. Шагнув в дверной проем, она оглянулась. Брека свернулся калачиком в постели, шерстяное одеяло было натянуто до подбородка. Рядом с ним в свете камина блестели глаза Весли, провожающей взглядом Орку. Она закрыла дверь.
Лунный свет проникал сквозь закрытые ставнями окна и освещал спальню, а Торкель уже храпел на кровати. Она быстро сняла сапоги и шерстяные носки, расстегнула пояс и положила его на широкий сундук у изножья кровати, стянула через голову шерстяную рубаху и льняную поддевку, выпуталась из штанов и скользнула в постель рядом с Торкелем. Он протянул большую руку и коснулся ее бедра.
– Теперь ты хочешь рассказать мне, что тебя беспокоит? – пробормотал он заплетающимся ото сна языком.
Орка глубоко вдохнула и почувствовала, как в ее животе словно разворачивается вирм.
– Новая рабыня Сигрун, – вздохнула она.
Ответом ей стала тишина. Потом Торкель перевернулся лицом к жене. Его глаза блестели в лунном свете.
– Да. Она из дочерей Ульфрира, – сказал он.
– Она попробовала твою кровь. Я видела, как она слизывала ее со своего кинжала.
Пальцы Орки нашли рану на боку мужа – тонкую линию через ребра, уже заживающую. Она изначально не была глубокой.
– Ты не знаешь точно. Это могла быть кровь Вирка. И в любом случае, она – ульфхеднар, а не гундур. Для нее это ничего не значит.
– Порченые сейчас скрещиваются между собой, ты же знаешь. Она может быть и тем, и другим.
Торкель протяжно вздохнул.
– Мы должны покинуть это место, – сказала Орка. – Сейчас, пока не стало слишком поздно. Убраться отсюда, подальше от мелких ярлов и их мелких склок, от Хелки и Стёрра и их войны во славу жадности.
– Но это же наш дом. Мы построили его своими руками, полили землю своей кровью и потом.
– Нет, вот мой дом, – сказала Орка, положив ладонь на грудь Торкеля. – Ты и Брека – мой дом. Где бы мы ни были вместе, для меня это место будет домом.
Некоторое время они лежали в тишине, ладонь Орки лежала на груди Торкеля, пальцы перебирали его жесткие волосы, а его рука лежала на бедре жены.
– Да, ты права, – сказал Торкель, нарушив молчание.
Орка почувствовала облегчение. Она ожидала тяжелого разговора.
– Хорошо, – сказала она. – Я пойду к Ясеневому древу утром, поговорю с фроа.
– Да, утром, – сказал Торкель. – Но сейчас…
Его рука переместилась с бедра вверх, обвела изгиб ее талии и поползла выше.
А Орка нашла в темноте его губы.
Она выскользнула из спальни со спящим Торкелем и тихо притворила за собой дверь. Нашла на столе пустую миску и плюнула в нее, затем сняла с пояса кинжал и уколола кончиком ладонь. Показалось красное пятнышко, и Орка подождала, давая крови стечь в миску и смешаться со слюной.
Это удержит Сперта от мятежа или самоубийства по причине голода.
Затем она прошла через зал и взглянула на Бреку, который темной тенью свернулся на своей лежанке. Весли зашевелилась, но не проснулась. В дверях Орка остановилась и выбрала копье со стойки, ясеневое с толстым древком и кожаным чехлом на длинном лезвии. Она взглянула на длинный топор Торкеля, висевший над дверным проемом, и вышла наружу. Кругом царила тьма, лунный свет угасал с наступлением рассвета.