Джон Гришэм – Тени разума осколки чужих лиц (страница 5)

«Пациент №17 — Досье».

Папка была тонкой. Слишком тонкой для человека, который посещал психиатра еженедельно в течение года. В ней было всего несколько страниц — форма приёма, несколько распечаток из календаря Вейна и одна записка, написанная рукой самого врача: «Пациент отказывается от Установление личности. Сеансы проводятся на условиях полной анонимности. Рекомендую прекратить работу».

Записка была датирована тремя неделями до смерти Вейна. Досье было пустым. Не просто скудным — пустым. Никаких записей о сеансах, никаких заметок врача, никаких диагнозов, никаких рецептов. Только даты — те самые вторники, которые Сара, как он сейчас узнал по телефону, обнаружила в финансовых записях фонда. Картер достал свой собственный блокнот — тот, настоящий, который он вёл последние двадцать лет, — и открыл его на странице, где записывал свои срывы. Исключительно ради анализа. Уильям Картер был чужд самосожалению. Двенадцать дат за пять лет.

Он посмотрел на них, потом на даты из досье Пациента №17. Совпадение.

Не полное, но слишком близкое, чтобы быть случайным.

Каждый сеанс — в день или на следующий день после его собственного срыва. Как если бы кто-то знал. Как если бы кто-то наблюдал. Он закрыл глаза, и в темноте за веками он увидел тот день, пять лет назад, когда он впервые пришёл к Вейну.

Он тогда не знал, что этот человек станет его якорем. За эти годы он рассказал Вейну вещи, которые не рассказывал никому — ни Саре, ни Рамиресу, ни даже самому себе вслух. И теперь, сидя в подвале LAPD, с папкой пустого досье перед собой, он понимал, что Вейн хранил все эти секреты. И что кто-то — этот таинственный Пациент №17 — пришёл к Вейну именно тогда, когда Картер был наиболее уязвим.

Он открыл глаза и посмотрел на записку Вейна.

«Он знает. Он знает обо всём».

О чём обо всём? Картер взял телефон и набрал номер Рамиреса.

— Диего, мне нужна медсестра, которая работала у Вейна. Та, что вела расписание.

— Марта? Она на пенсии, Уильям. Живёт в Пасадене. Я могу её найти, но…

— Найди её. Мне нужно поговорить с ней сегодня.

Марта жила в небольшом доме на окраине Пасадены, в районе, где улицы были засажены старыми дубами, а газоны перед домами были подстрижены с той педантичной точностью, которая бывает только у людей, вышедших на пенсию и не знающих, куда девать время.

Картер позвонил в дверь. Никто не открыл. Он позвонил снова. Сосчитал до пятнадцати. За дверью послышались шаги — медленные, шаркающие, осторожные. Замок щёлкнул, но дверь открылась только на цепочке — на ширину ладони. В щели он увидел глаз, светлый, почти бесцветный, и сжатые губы.

— Я уже говорила с полицией, — сказала она. Голос был мягким, но твёрдым, как хорошо выделанная кожа.

— Я не полиция, — сказал Картер. — Я друг доктора Вейна.

— У доктора Вейна не было друзей. Только пациенты.

Она попыталась закрыть дверь. Картер просунул ногу в щель — не грубо, но и не прося разрешения.

— Пациент номер семнадцать, — сказал он. Глаз в щели моргнул. Цепочка осталась расслабленной. Марта молчала некоторое время.

За её спиной Картер увидел гостиную — тонкий фарфор, золотая каёмка, букет лаванды на столе. Дом человека, который долго хранил секрет и устал его хранить.

— Зайдите, — сказала она наконец. — Но чай вы пить не будете. У меня нет времени на вежливость.

Она сняла цепочку и открыла дверь шире. Картер шагнул внутрь, и запах лаванды и старых книг ударил ему в лицо. Марта провела его в гостиную, не предложив сесть, и сама осталась стоять у окна, сложив руки на груди. Её пальцы, короткие, с обкусанными ногтями, сжимали собственные локти.

— Что вы хотите знать? — спросила она, не оборачиваясь.

— О Пациенте номер семнадцать.

— Я уже сказала полиции всё, что знаю.

— А что вы знаете?

Марта повернулась. Её светлые, почти бесцветные глаза смотрели на него с тем спокойным, профессиональным вниманием, которое вырабатывают медсёстры, работающие в психиатрии десятилетиями.

Но под этим вниманием Картер увидел ещё, то что бывает у людей, которые долго хранили секрет и боятся его рассказать.

— Он приходил каждый вторник, — начала она, глядя в сторону, словно видя там то, о чём говорила.

— Ровно в семь. Всегда вовремя, ни минутой раньше, ни минутой позже. Доктор Вейн не принимал пациентов после семи, но для него делал исключение. Сам просил меня не записывать его в общий журнал.

— Как он выглядел?

Марта помолчала. Её пальцы сжали локти крепче.

— Это странно, детектив, — сказала она наконец. — Я видела его больше пятидесяти раз за этот год. Я открывала ему дверь. Я провожала его до кабинета. Я видела его спину, когда он уходил. Но я не могу описать его лицо.

— Не можете вспомнить?

— Нет. — Она покачала головой, и её седые волосы слегка колыхнулись. — Не вспомнить. Я просто… не видела его. Он всегда приходил в высоком пальто, с поднятым воротником. И в шляпе. Старомодной, с широкими полями. Тень от полей падала на лицо, и я никогда не видела его черт. Только подбородок. И руки.

— Какие руки?

Марта нахмурилась, пытаясь вспомнить.

— Тонкие. Длинные пальцы. Кожа светлая, почти прозрачная. И он всегда носил перчатки — даже весной, даже когда было тепло. Тонкие кожаные перчатки, тёмные.

Картер почувствовал, как у него на спине проступает пот. Он наклонился вперёд, не сводя глаз с лица Марты.

— Пальто. Вы сказали — пальто. Какое именно?

Марта снова помолчала, и на этот раз её пауза была длиннее, тяжелее. Она смотрела на свои руки, на окно, за которым шелестели листья дуба, и Картер видел, как в её голове происходит работа — медленная, тщательная, почти болезненная.

— Тёмно-серое, — сказала она наконец. — Шерстяное. Длинное, до щиколотки. С двумя рядами пуговиц. И… — она нахмурилась ещё сильнее, — с одной странной деталью. От него тянуло специфическим запахом. Смесь формалина и горького миндаля. Такой же запах, что пропитывает одежду в морге. Я тридцать лет проработала медсестрой, детектив, я узнаю его сразу. А на левом лацкане, чуть ниже отворота, была маленькая дырочка. И вокруг неё — жёлтое, выцветшее пятно от химреактива. Нитрат серебра. Он въедается в шерсть навсегда.

Картер перестал дышать. Он знал это пальто. Он знал эту дырочку. Он знал это пятно. Пять лет назад, в ту ночь, когда он стоял на краю пропасти, когда Вейн вытащил его из темноты, на нём было это пальто.

Тёмно-серое, шерстяное, с двумя рядами пуговиц. И на левом лацкане — дырочка от пули, которая прошла в дюйме от его сердца, и тёмное пятно от крови человека, которого он не смог спасти.

Пальто, которое он сжёг в камине своей квартиры на следующий день.

Пальто, которого больше не должно было существовать.

Пальто, которое сейчас, пять лет спустя, носил кто-то, кто приходил к Вейну каждый вторник, в дни срывов Картера, и кто-то, кто, судя по всему, знал о Картере больше, чем сам Картер знал о себе.

Он медленно, с трудом, выдохнул. Гостиная Марты, с её лавандой и старыми книгами, с её тонким фарфором и золотой каёмкой, вдруг показалась ему чужой, далёкой, словно он смотрел на неё через толстое, мутное стекло.

— Спасибо, Марта, — сказал он, и его голос прозвучал хрипло. — Вы мне очень помогли. Он встал, и стул тихо скрипнул под ним. На пороге он обернулся.

— Марта. Ещё один вопрос. Когда он приходил — он говорил? С вами?

Она покачала головой. — Ни слова. Ни «здравствуйте», ни «до свидания». Он просто проходил мимо меня, как будто меня не было. Как будто я была мебелью.

— А с Вейном? Вы слышали что-нибудь через дверь?

Марта снова помолчала. И когда она заговорила, её голос был тише, чем раньше, почти шёпотом.

— Один раз, — сказала она. — Всего один раз. Это было месяца три назад. Я зашла убрать кабинет после их сеанса и случайно услышала голос доктора Вейна через дверь. Он… он плакал, детектив. Я никогда не слышала, чтобы он плакал. А потом я услышала один голос. Другой. И я… я не знаю, как это объяснить.

— Что вы услышали? Марта подняла на него глаза, и в этих светлых, почти бесцветных глазах Картер увидел то, что он видел в зеркале каждое утро последние пять лет — страх. — Я услышала свой собственный голос, — сказала она.

— Но это была не я. Это был он. А потом он повторял за доктором Вейном фразу, которую тот сказал минуту назад. Точно так же. С той же интонацией. С той же паузой. Как будто… как будто учился быть им.

Картер вышел на крыльцо, и тёплый калифорнийский воздух ударил ему в лицо, принося с собой запах скошенной травы и далёкое гудение магистрали.

Он стоял там, на ступеньках чужого дома, в чужом районе, в чужой жизни, и чувствовал, как старая, удобная модель мира, в которой убийца был просто человеком с мотивом, рассыпается в прах.

Телефон в его кармане вибрировал. На экране мелькнуло имя: Сара Миллер.

Он принял звонок, не глядя на экран.

— Уильям, — голос Сары был напряжённым, быстрым.

— Я нашла то, что ты просил. Цепочку офшоров. И… Уильям, это плохо. Это очень плохо.

— Я знаю, — тихо сказал Картер, глядя на улицу, на дубы, на газоны, на мир, который только что перестал быть тем, чем был минуту назад.

— Я тоже кое-что нашёл.