Джон Гришэм – Рука на Стекле (страница 5)

Лиз вернулась через два часа. Раньше обычного. Она вышла из леса с другой стороны — с той, откуда не уходила. Руки в грязи. Лицо ровное, пустое. Увидела мальчика. Остановилась. Посмотрела на Сандру. На Мэтью. На кружку в руках ребёнка.

— Кто это?

— Мы не знаем, — сказал Мэтью.

— Откуда он?

— Из леса.

Лиз посмотрела на его ноги. Босые. Чистые, если не считать царапин. Она открыла рот. Закрыла. Села у костра. Достала нож. Не точила. Просто держала.

Вечер. Костёр горел ровно — Мэтью сложил дрова так, чтобы хватило до утра. Не слишком жарко, не слишком ярко. Достаточно, чтобы видеть лица и не видеть того, что за деревьями.

Мальчик сидел у огня. Сандра накинула на него одеяло — своё, серое, с запахом дыма и давно забытой стирки. Он не отстранился. Сидел, завёрнутый с головой, и смотрел в огонь. Кружка стояла рядом на земле. Пустая. Он не пил из неё.

Лиз сидела напротив и точила нож — снова, хотя лезвие было острым, как бритва.

— Мы не можем его оставить, — сказала она.

— Он не просит, — сказал Мэтью.

— Он ребёнок, Мэтью. Он не должен просить.

— А что ты предлагаешь? Искать его родителей? В лесу? Который не отпускает?

Лиз замолчала. Сила нажатия на камень увеличилась, лезвие взвизгнуло.

Анна сидела в стороне. Шитьё на коленях. Она не участвовала в разговоре. Слушала. Не слова. Что-то под ними — как воду подо льдом.

Марта пила воду. Она не смотрела на мальчика. Смотрела в кружку, на своё отражение в воде — мутное, кривое, чужое.

— Сто семнадцать, — сказала Сандра вдруг.

Все посмотрели.

— Сто семнадцать дней, — повторила она. — К. ушла сто семнадцать дней назад. Он пришёл на сто семнадцатый день.

Лиз шевельнула губами — сто девятнадцать, — но смолчала.

— Совпадение, — сказала она.

— Ты веришь в совпадения?

— Я верю в то, что вижу. А вижу я ребёнка, который вышел из леса. Босого. С ниткой на руке. Это всё. Остальное ты сама себе придумываешь.

Сандра не ответила. Может, и придумываю. Может, и нет. В реанимации она научилась: совпадения бывают. Но не такие. Не с узлами. Не с буквами. Не с ниткой, завязанной человеком, которого больше нет.

Огонь трещал. Искры летели вверх — маленькие, оранжевые, и гасли, не долетев до веток.

Мальчик не двигался.

Ночь. Мэтью подбросил дров. Лиз ушла в свою палатку — не попрощавшись, не оглянувшись. Анна — в свою. Марта осталась у ручья: сказала, что ей нужно слышать воду. Мэтью не спорил.

Сандра сидела рядом с мальчиком. Он заснул быстро, без перехода, как засыпают дети: просто закрыл глаза и перестал быть здесь. Голова склонилась набок. Одеяло сползло с плеча. Сандра поправила. Пальцы коснулись ключицы — острой, выступающей. Кожа тёплая. Живая.

Она сидела и смотрела на него. На его лицо — спокойное во сне, без морщин, без напряжения. На его руку — тонкую, с красной ниткой, что лежала на одеяле, как шрам на коже. Три витка. Узел. Тот самый.

Сандра не плакала. Она разучилась. В реанимации слёзы — роскошь. Там плачут только один раз: в первый год. Потом сухо. Потом навсегда.

Она просто сидела. Считала его дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Двадцать вдохов в минуту. Живой. Настоящий.

И тут его губы зашевелились.

Сандра наклонилась. Близко. Так близко, что почувствовала запах — не грязи, не пота. Запах воды. Речной, холодной воды. И ещё чего-то. Хвои. Мокрой коры. Леса, который не пахнет, как обычный лес.

Губы двигались. Ровно. Едва уловимо.

Шёпот. Тонкий. Тихий. Едва различимый.

— Сто семнадцать.

Сандра замерла.

— Сто семнадцать. Сто семнадцать.

Она не дышала. Не двигалась. Только слушала.

— Сто семнадцать. Сто семнадцать. Сто семнадцать.

То же число. То самое, что Мэтью считал утром, когда смотрел на котелок и пытался вспомнить, сколько дней они здесь. То самое, что Сандра считала каждый вечер перед сном. То самое, что было вырезано на внутренней стороне палатки К. — её рукой, её ножом, в ту ночь, когда она поняла, что лес не отпустит.

Мальчик не мог это знать. Он был в лесу. Он пришёл сегодня. Он не слышал, как Мэтью считал. Не видел зарубок на палатке. Не знал, что Сандра считает дни. Не мог знать.

Но он шептал. Снова. И снова. Число, которое держит мир от того, чтобы развалиться.

Сандра подняла голову.

Мэтью стоял у края поляны. Спиной к ним. Смотрел в лес. Но она видела — по тому, как напряглись его плечи, по тому, как он сжал руки, — он слышал. Он слышал каждое слово.

Он медленно повернулся. Их взгляды встретились через костёр. Через угли, которые уже не горели, а тлели — красные, пульсирующие, живые. Мэтью смотрел на неё. Сандра смотрела на него.

И мальчик между ними шептал, не просыпаясь:

— Сто семнадцать. Сто семнадцать. Сто семнадцать.

Мэтью сделал шаг. Остановился. Открыл рот. Закрыл. Не было слов. Все слова, которые он знал, не подходили. В лесу, который не отпускает, числа говорят громче, чем люди.

Сандра опустила руку на голову мальчика. Осторожно. Как касаются того, что может исчезнуть. Волосы мягкие. Тёплые. Живые.

Шёпот не останавливался.

До утра.

ГЛАВА 4. ТРИНАДЦАТАЯ

Вечер оседал на кожу, свет густел, становился осязаемым. Костёр догорел до углей, воздух над ними дрожал и не грел.

Ребёнок лежал на боку. Колени подтянуты к груди. Пальцы обхватывали кружку — пустую, белую, без трещины. Просто белую. Он не пил из неё. Не подносил к губам. Держал, как держат то, что нужно беречь, но нельзя использовать.

Сандра сидела в двух шагах. Считала его дыхание. Вдох. Пауза. Выдох. Вдох — пауза — выдох. Ритм был слишком ровным. Слишком похожим на тот, который она запомнила. Тот, который не должен был повториться.

— Он не спит, — сказала она, не оборачиваясь.

Мэтью стоял у пня. Она знала, что он там. Слышала, как он дышит — тоже ровно, тоже размеренно. Как будто ждал.

— Может, ждёт, — сказал он.

— Чего?

— Не знаю. Может, чая.

— Он не просил.

— Он не говорит.

Сандра подняла голову. Посмотрела на его руки. Пальцы сжаты в кулаки. Ожог на правой ладони белел в сером свете. Он смотрел на неё. Не на ребёнка. На неё.

— Я пойду к ручью, — сказала она.