Джон Гришэм – Рука на Стекле (страница 7)

Она хотела только одного — чтобы утром он проснулся. Чтобы кружка была на месте. Чтобы трещина не стала длиннее.

Но что-то сдвинулось. Как камень, который лежал на месте годами. Сдвинулся на миллиметр. И замер.

И это было страшнее, чем если бы он не пришёл.

ГЛАВА 5. РУЧЕЙ

Мальчик не спал.

Мэтью увидел это сквозь щель в брезенте — серое пятно, которое не двигалось, но и не дышало ровно. Ребёнок лежал на боку, колени подтянуты, пальцы обхватывали кружку с трещиной. Глаза открыты. Смотрел в одну точку между углями костра, и зрачки не двигались.

Мэтью подождал. Считал до тридцати. Потом вылез из палатки, накинул куртку на плечи и пошёл следом, когда мальчик встал и побрёл к ручью. На расстоянии — таком, чтобы ребёнок, если обернётся, увидел фигуру и понял: за ним идут, но не хватают.

Он не обернулся.

Ручей сужался у старой коряги, перекинутой через русло. Здесь вода шумела громче, билась о камни, закручивалась в маленькие воронки и выплёскивалась на корни. Мальчик сел на корягу. Опустил ноги в воду. Пальцы побелели почти сразу, но он не убрал их. Только чуть согнул, будто пробовал холод на вкус.

Мэтью остановился за сосной. Ветка хрустнула под подошвой — негромко, но в тишине между стволами звук разлетелся и вернулся приглушённым эхом. Ребёнок не повернулся. Поднял с земли палку — тонкую, с ободранной корой, которая слезала длинными волокнами. Опустил её в воду. Держал неподвижно.

Капли собирались на конце. Стекали. Падали в ручей.

Мэтью смотрел. Пальцы в кармане сжались вокруг иглы — той самой, тупой, тёплой от тела. Он не доставал её. Держал. Остриё упиралось в подушечку большого пальца, не продавливало, но напоминало.

Потом пришла Сандра.

Не с той стороны, откуда шёл Мэтью. Из-за поворота, где берег поднимался круто и порос кустами с тёмными ягодами, которые никто не собирал. Она не шла по следам. Ноги несли её сами, как несут к постели больного.

Села на корягу рядом с мальчиком. Не вплотную. Оставила между собой и им расстояние в ладонь. Смотрела на воду. На палку. На капли, которые срывались с конца и тонули.

— Ты ловишь? — спросила она.

Тишина. Вода. Шорох веток где-то высоко, где кроны смыкались и не пропускали свет.

— Здесь нет рыбы, — добавила Сандра.

Ребёнок не шелохнулся. Только костяшки пальцев побелели сильнее на палке. Не от холода. От чего-то другого. От того, что держишь слишком крепко, потому что если отпустишь — потеряешь.

— Может, ты ловишь не рыбу, — сказала Сандра. Голос ровный, без вопроса на конце. Не спрашивала. Утверждала.

Мальчик повернул голову. Впервые за всё утро. Посмотрел ей в глаза — три секунды, может пять. Сандра не отвела взгляд. В его зрачках — то, что она видела в зеркале по ночам, считая секунды между вдохами. Присутствие. Полное. Как будто всё, что могло случиться, уже случилось, и осталось только сидеть и смотреть.

Он отвернулся. Снова уставился на воду. Палка дрогнула в его руках — первый раз. Капли сорвались не в ритме. Сбились.

Мэтью сжал иглу в кармане. Остриё продавило кожу. Он не отдёрнул руку.

Ребёнок вытащил палку из воды. Провёл ею по мокрому песку у берега — там, где земля была тёмной и податливой, как глина, которую мнут, но ещё не обожгли. Круг. Неровный, с разрывом на северо-западе. Потом точка внутри — не в центре, смещённая к левому краю. Потом ещё одна, справа. И крестик. Маленький, чёткий, вдавленный. Там, где за кругом начинался лес. Густой. Непроходимый.

Сандра не дышала. Смотрела на линии. Точка. Крестик. Ноготь вдавился в кожу на колене. Она не почувствовала.

— Что это? — спросила она.

Ребёнок стёр рисунок ногой. Не весь. Оставил крестик. Поднял голову. Посмотрел на Сандру. Не на глаза. На руки — пальцы, сжатые в замок. Будто искал что-то. Нашёл. Или не нашёл. Его взгляд опустел. Увидел — и перестал искать.

Он встал. Пошёл обратно к поляне. Босиком. Не обернулся. Мох под его ногами почти не издал звука.

Сандра осталась сидеть на коряге. Смотрела на песок, на стёртый круг. На крестик, который он оставил. Там, где лес сгущался. Там, где не было тропы.

Она запомнила.

Лиз стояла у своей палатки, когда ребёнок прошёл мимо. Она смотрела на его ноги. Грязные. Босые. Корка земли между пальцами, как у того, кто идёт не первый день и не собирается останавливаться.

Она зашла в палатку. Вышла с рюкзаком. Не большим. Достаточным, чтобы идти три дня. Или четыре. Или столько, сколько понадобится, чтобы лес кончился.

— Я пойду, — сказала она.

Никто не ответил. Анна сидела у своей палатки, тонкая игла в руке, нитка на запястье. Не подняла головы. Марта стояла у ручья, пальцы в воде. Мэтью смотрел на чайник. Холодный.

— Ты слышишь? — Лиз говорила с Мэтью. С его спиной. С его сгорбленными плечами.

— Слышу.

— Я пойду по реке. Река выведет. Любая река куда-то ведёт.

— Река течёт в лес, — сказал Мэтью. По-прежнему не оборачиваясь. — Я проверял.

— Ты проверял не с той стороны.

Он повернулся. Посмотрел на неё. На рюкзак, на руки, сжатые в кулаки, как будто она уже держала что-то и не хотела отпускать. Или как будто хотела ударить.

— Иди, — сказал он. — Если хочешь.

Лиз развернулась. Пошла. Быстро. Не оглядываясь. Анна подняла голову, когда она проходила мимо. Игла замерла в воздухе. Нитка натянулась, тонкая, почти невидимая. Анна не сказала ни слова. Смотрела, как Лиз входит между стволами, как её куртка мелькает серым пятном и исчезает.

— Она вернётся, — сказала Анна. Тихо. Не Мэтью. Себе.

Мэтью не ответил. Взял кружку. Налил чай. Поставил на пень. Пар поднялся и растаял в сером воздухе.

Лиз шла.

Считала шаги. Сбилась на двухстах. Начала заново. Сбилась на четырёхстах. Перестала считать. Лес не менялся. Сосны. Ели. Берёзы с ободранной корой, белые, как кости, которые обглодали. Река сужалась. Не расширялась. Сужалась. Становилась тоньше, тише, как голос, который осип и скоро замолкнет.

Она шла три часа. Или четыре. Солнца не было. Свет не менялся. Серый, ровный, без теней. Она не могла определить время. Только ноги болели. И рюкзак давил на плечи. И река не выводила.

Там, где деревья должны были расступиться, где должен был быть просвет, дорога, поле, что угодно, — стволы стояли вплотную. Стена. Не стена. Частокол. Без щелей. Без просветов. Между ними — темнота, густая, как смола.

Лиз остановилась. Посмотрела на свои руки. Грязь под ногтями. Тёмная, жирная, с кусочками коры. Она не помнила, когда испачкалась. Не помнила, что копала. Но она копала. Пальцы ныли. Под ногтями — земля. Не просто земля. Глубокая. Та, что пахнет корнями и гнилью. Та, что бывает, когда копаешь не сверху, а вглубь.

Она повернулась. Пошла обратно.

Вышла на поляну. Три часа спустя. Или два. Она не знала. Руки в грязи. Куртка в царапинах. Глаза пустые, но сухие. Не истерика. Не слёзы.

Мэтью сидел у пня. Кружка в руках. Холодная. Он смотрел на неё, но не пил. Когда Лиз остановилась в трёх шагах, он поднял голову.

— Вернулась, — сказал он. Не вопрос.

— Да.

— Ты уже приходила.

Лиз замерла. Рюкзак всё ещё на плечах. Она не сняла его. Как будто не верила, что вернулась. Как будто если рюкзак на месте, она всё ещё идёт.

— Что?

— Ты уже приходила. Два часа назад.

Она смотрела на него. На лицо, на руки, на кружку, которую он держал и не пил.

— Я не приходила, — сказала она. — Я только что ушла.

— Это уже второй раз.

Лиз молчала. Секунду. Две. Три. Её руки дрожали. Грязь осыпалась на колени, тёмными хлопьями.

— Второй, — повторила она. Тихо. Подтверждение. Внутри щёлкнуло. Не память. Хуже. Отсутствие памяти. Пустое место там, где должен быть путь.

— Ты сидел здесь, — сказала она. — Откуда ты знаешь?

— Ты оставляешь следы. Когда возвращаешься.