Джон Голсуорси – Братство. Патриций (страница 5)

Сесилия, нахмурясь, ответила:

– Перестань дразнить меня, Стивн. Я ведь это вполне серьезно, относительно миссис Хьюз.

– Право, дорогая, решительно не вижу, чем я могу помочь этой почтенной женщине. В подобного рода семейные дела лучше не вмешиваться.

– Но ведь это ужасно, что мы, на которых она работает, ничего не можем для нее сделать. Разве не так, Бианка?

– Я думаю, что, если бы мы очень сильно захотели этого, мы бы придумали, что сделать.

Голос Бианки, в котором как будто слышалась нотка недоверия к самой себе, столь типичная для современной музыки, очень подходил ко всему ее облику.

Сесилия и Стивн переглянулись. «Узнаю Бианку, она вся тут», – как будто хотели они сказать друг другу.

– Хаунд-стрит, где они живут, ужасное место.

Это сказала Тайми, и все посмотрели на нее.

– А ты откуда знаешь? – спросила Сесилия.

– Я ходила туда, чтобы увидеть все своими глазами.

– С кем ты ходила?

– С Мартином.

Губы молодого человека, чье имя она назвала, искривились в саркастической усмешке.

Хилери спросил мягко:

– И что же ты там увидела, дорогая?

– Там почти все двери настежь, и…

– Это еще ничего не говорит нам, – заметила Бианка.

– Напротив, это говорит обо всем, – сказал вдруг Мартин глубоким басом. – Продолжай, Тайми.

– Хьюзы живут на верхнем этаже в доме номер один. Это самый лучший дом на всей улице. Внизу живет семья по фамилии Баджен. Он поденный рабочий, жена у него хромая. У них есть сын. Одну из комнат на втором этаже – ту, у которой окно на улицу, – Хьюзы сдают старику по имени Крид…

– Я знаю его, – прошептала Сесилия.

– Он продает газеты, зарабатывает один шиллинг и десять пенсов в день. Комнату с окном во двор они сдают, как вы знаете, тетя Бианка, молоденькой девушке, вашей натурщице.

– Она теперь уже не моя натурщица.

Все промолчали. Такое молчание наступает, когда никто не уверен, вполне ли безопасно развивать затронутую тему. А Тайми рассказывала дальше:

– Ее комната – самая лучшая во всем доме. И просторная, и окно выходит в чей-то сад. Я думаю, девушка решила остаться там потому, что плата за комнату очень невелика. Комнаты Хьюзов…

Она не договорила и наморщила свой прямой носик.

– Итак, жильцы того дома – это один молодой человек, одна юная девушка, две семейных пары… – проговорил Хилери и вдруг обвел взглядом поочередно всех присутствующих: молодого человека, молодую девушку… – и один старик, – добавил он тихо.

– Я бы не сказал, что Хаунд-стрит – самое подходящее место для прогулок, – заметил Стивн иронически. – Как ты полагаешь, Мартин?

– А почему бы и нет?

Стивн поднял брови и взглянул на жену. Лицо Сесилии выражало недоумение, даже как будто испуг. Все молчали. И тогда Бианка вдруг спросила:

– И что же дальше?

Вопрос этот, как почти все, что она задавала, казалось, смутил всех.

– Значит, Хьюз скверно обращается с женой? – сказал Хилери.

– Она уверяет, что да, – ответила Сесилия. – Во всяком случае, так я ее поняла. Никаких подробностей я, конечно, не знаю.

– По-моему, ей следует порвать с ним, – сказала Бианка.

Среди наступившей тишины раздался звонкий голос Тайми:

– Развода она получить не сможет, в лучшем случае добьется разрешения разъехаться с ним.

Сесилия в замешательстве встала. Эти слова внезапно раскрыли ей все ее полуосознанные сомнения, касающиеся ее «дочурки». Вот что получилось оттого, что девочке позволяли слушать разговоры взрослых и водить дружбу с Мартином! Быть может, она даже слушает то, что говорит дед. Последнее предположение вызвало в Сесилии тревогу. Не зная, что хуже – отрицать свободу слова или одобрять преждевременное знакомство дочери с жизнью, – Сесилия взглянула на мужа.

Но Стивн помалкивал, чувствуя, что продолжать разговор значило бы либо выслушать назидание на тему о морали, что не очень приятно в присутствии третьих лиц, в особенности в присутствии жены и дочери; либо самому коснуться неприглядных фактов, что при данных обстоятельствах было бы столь же неуместным. Однако и он был смущен тем, что Тайми так широко осведомлена.

За окнами темнело; огонь в камине бросал мерцающий свет, освещая то одно, то другое лицо, делая их все, такие друг для друга привычные, новыми, таинственными.

Наконец Стивн нарушил молчание:

– Очень, разумеется, жаль бедную женщину, но все же лучше предоставить их самим себе: с людьми подобного сорта трудно предугадать, как все может обернуться. Никогда толком не поймешь, чего им, собственно, надо. Спокойнее не вмешиваться. Во всяком случае, этим должно заняться какое-нибудь общество.

– Но она у меня на совести, Стивн, – сказала Сесилия.

– Все они у меня на совести, – пробормотал Хи– лери.

В первый раз за весь вечер Бианка подняла на него глаза. Затем, повернувшись к племяннику, спросила:

– А ты что скажешь, Мартин?

Молодой человек, лицу которого отсветы огня придали цвет светлого сыра, ничего не ответил.

И вдруг среди всеобщего молчания раздался голос:

– Мне кое-что пришло в голову.

Все обернулись. Из-за картины «Тень» показался мистер Стоун. Его хрупкая фигура в грубом сером костюме, белые волосы и бородка четко вырисовывались на фоне стены.

– Это ты, папа? – сказала Сесилия. – А мы и не знали, что ты здесь!

Мистер Стоун растерянно огляделся – казалось, он и сам не подозревал об этом.

– Так что же тебе пришло в голову?

Отблеск огня из камина упал на тонкую желтую руку мистера Стоуна.

– У каждого из нас есть своя тень в тех местах, на тех улицах, – сказал он.

Послышался легкий шум голосов и движений, как бывает всегда, когда какое-либо замечание не принимают всерьез, и затем стук закрываемой двери.

Глава III

Хилери в раздумье

– А как ты действительно относишься к этому, дядя Хилери?

Хилери Даллисон, сидевший за письменным столом, повернул голову, чтобы взглянуть в лицо своей юной племяннице, и ответил:

– Дорогая моя, такое положение дел существует испокон веку. Насколько мне известно, нет ни одного химического процесса, который не давал бы отходов. То, что твой дед назвал нашими «тенями», – это отходы социального процесса. Несомненно, что наряду с одной пятидесятой частью счастливцев, вроде нас, имеется и одна десятая часть обездоленных. Кто, собственно, они, эти бедняки, откуда появляются, можно ли вывести их из жалкого состояния, в каком они находятся, – все это, я думаю, очень и очень неопределенно.

Тайми сидела в широком кресле не двигаясь. Губы ее были презрительно надуты, на лбу пролегла морщинка.

– Мартин говорит, что невозможно только то, что мы считаем невозможным.

– Боюсь, что это старая мысль о горе, движимой верой.

Тайми резко двинула ногу вперед и чуть не задела Миранду, маленького бульдога.

– Ой, прости, малышка!..