Джон Голсуорси – Братство. Патриций (страница 2)
Но, не желая поддаваться фантазиям, которые, как учил ее опыт, могут завести слишком далеко, она быстро зашагала по выложенной каменными плитами дорожке к дому. У входа, подле самой двери, лежал маленький серебристый бульдог – особа женского пола – из породы комнатных собачек; подняв агатовые глаза, собака деликатно завиляла хвостом, похожим на шнур сонетки, – так она встречала каждого, ибо предки ее от поколения к поколению становились все «породистее» и серебристее, так что в ней оказались уже вовсе утрачены достоинства, присущие настоящим бульдогам – собакам, которыми травили быков.
Миссис Даллисон позвала: «Миранда!» – и хотела было погладить эту четвероногую дочь дома, но собачонка уклонилась от ее ласк: она тоже предпочитала не заходить слишком далеко…
Понедельник был приемным днем Бианки, и Сесилия направилась к студии. Большое, с высокими потолками помещение было полным-полно народу.
У самой двери одиноко и неподвижно стоял очень худой, сильно сгорбленный старик с седыми волосами и негустой седой бородкой, которую он сгреб в горсть своими прозрачными пальцами. На нем был дымчато-серый, из грубого твида костюм, от которого попахивало золой, и свободного покроя рубашка – воротник ее, слишком низкий, выставлял напоказ тощую коричневую шею; брюки же были чересчур коротки, и из-под них виднелись светлые носки. В позе старика было нечто заставлявшее вспомнить терпеливое упорство мула. Он взглянул на подходящую к нему Сесилию. Сразу становилось понятным, почему в комнате, битком набитой народом, он стоит в стороне, один; его голубые глаза глядели так, будто он вот-вот начнет пророчествовать.
– Мне рассказали о казни, – проговорил он.
У Сесилии вырвался нервный жест.
– Ну и что, папа?
– Посягательство на жизнь ближнего было отличительной особенностью темного, бессмысленного варварства, все еще преобладавшего в те дни, – продолжал старик, и, хотя в голосе его чувствовалось подлинное волнение, казалось, будто он говорит сам с собой. – Оно явилось порождением самого нерелигиозного из фетишей – веры в бессмертие отдельной личности. Поклонение этому фетишу и породило все скорби человечества.
Сесилия сделала непроизвольное движение, и сумочка в ее руках дрогнула.
– Папа, ну как ты можешь?..
– Они уже не считали нужным любить друг друга в земной жизни, они были уверены, что для этого у них впереди вечность. Доктрину эту придумали для того, чтобы можно было вести себя подобно зверям и не испытывать угрызений совести. Любовь не могла дать настоящих плодов до тех пор, пока доктрина эта оставалась неопровергнутой.
Сесилия поспешно огляделась. Нет, никто не слышал. Она отошла немного в сторону и смешалась с группой гостей. Губы ее отца продолжали шевелиться. Он снова принял терпеливую позу, вызывающую смутное воспоминание о мулах.
Чей-то голос позади нее произнес:
– Нет, право, миссис Даллисон, ваш отец удивительно интересный человек!
Сесилия обернулась и увидела даму среднего роста с прической в духе раннего итальянского Возрождения и очень маленькими темными шустрыми глазками; они смотрели так, будто любовь этой дамы к жизни заставляла ее жадно поглощать и каждую минуту своего собственного времени, и все те минуты чужого времени, которыми ей удавалось завладеть.
– Ах, это вы, миссис Таллентс-Смолпис? Здравствуйте! Я все собираюсь заглянуть к вам, но вы ведь, конечно, всегда так заняты…
Сесилия смотрела на миссис Таллентс-Смолпис и приветливо, и настороженно, своим заранее шутливым тоном как будто ограждая себя от шуток собеседницы. Миссис Таллентс-Смолпис, которую она уже несколько раз встречала у Бианки, вдова известного знатока-коллекционера, состояла секретарем «Лиги воспитания круглых сирот», вице-президентом общества «Огонек надежды для девушек в затруднительном положении» и казначеем общества «Танцевальные четверги для девушек-тружениц». Она, по-видимому, знала всех, кого стоило знать, и еще многих других, успевала посетить все выставки, услышать всех музыкантов-исполнителей и побывать на всех премьерах. Что касается литературы, то миссис Таллентс-Смолпис не раз признавалась, что писатели нагоняют на нее скуку; впрочем, она всегда готова была оказать им дружескую услугу, устраивая им у себя встречи с издателями и критиками, а порой, хотя об этом мало кто знал, ссужала их и деньгами, чтобы вызволить из «затруднений», в которые они то и дело попадали, но уж после этого, по собственному ее признанию, она обычно их больше в глаза не видела.
Для миссис Стивн Даллисон эта дама была существом особым, она как бы являлась рубежом между теми из друзей Бианки, которых она была бы весьма рада принимать и у себя, и теми, которых ей принимать не хотелось, ибо Стивн, адвокат, занимающий видное служебное положение, больше всего боялся показаться смешным. Так как Хилери писал книги и был поэтом, а Бианка занималась живописью, все их друзья, естественно, были людьми или интересными, или странными, но, хотя ради Стивна было важно определить, к какой из этих категорий отнести то или иное лицо, чаще всего оно принадлежало к обеим. В небольшой дозе такие люди действовали приятно-возбуждающе, но из-за мужа и дочери Сесилия отнюдь не желала, чтобы они ходили к ней в дом толпами. Они вызывали в ней сладкое замирание сердца, похожее на то ощущение, с каким она покупала «Вестминстерскую газету», чтобы почувствовать биение пульса общественного прогресса: и приятно, и немного страшно.
Темные глазки миссис Таллентс-Смолпис сверкнули.
– Я слышала, что мистер Стоун – ведь, кажется, так зовут вашего отца? – пишет книгу, которая должна своим выходом в свет произвести настоящую сенсацию.
Сесилия прикусила губу. «Надеюсь, она никогда не увидит света», – чуть не сказала она вслух.
– Как называется его книга? – спросила миссис Таллентс-Смолпис. – Мне помнится, это что-то о всемирном братстве – так мило!
У Сесилии вырвался досадливый жест.
– Кто рассказывал вам об этом?
– Ах! – воскликнула миссис Таллентс-Смолпис. – Вашей сестре всегда удается залучить на свои понедельники таких милых, занимательных людей! Они так живо всем интересуются!
Удивляясь самой себе, Сесилия ответила:
– Даже слишком, по-моему.
Миссис Таллентс-Смолпис улыбнулась:
– Я имею в виду интерес к искусству и социальным вопросам. Я полагаю, тут не может быть ничего «слишком», не правда ли?
– Нет-нет, разумеется, нет, – поспешила ответить Сесилия.
Обе дамы огляделись. До ушей Сесилии доносился гул голосов:
– Вы видели «Последствия»? Чудесная вещь!
– Бедняга, у него такой отсталый вкус…
– Появился новый гений…
– Она так искренне сочувствует…
– Но положение неимущих классов…
– Кажется, это мистер Бэлидайс? Право же…
– Это дает вам такое острое ощущение жизни…
– Буржуа!..
Голос миссис Таллентс-Смолпис врезался в этот многоголосый хор:
– Скажите мне, ради бога, кто это юное создание, рядом с молодым человеком – вон там, возле картины. Девочка совершенно очаровательна!
Щеки Сесилии приятно порозовели.
– Это моя дочурка.
– Да неужели? У вас такая взрослая дочь? Но ведь ей, должно быть, лет семнадцать?
– Скоро восемнадцать.
– Как ее зовут?
– Тайми, – ответила Сесилия, чуть улыбнувшись. Она ждала, что миссис Таллентс-Смолпис сейчас скажет: «Очаровательно!»
Миссис Таллентс-Смолпис заметила улыбку и сделала паузу.
– А кто этот юноша с ней?
– Мой племянник, Мартин Стоун.
– Сын вашего брата, который погиб вместе с женой во время того несчастного случая в Альпах? У молодого человека очень решительный вид. Вполне современен. Чем он занимается?
– Он уже почти врач. Не знаю толком, получил он диплом или еще нет.
– А я было подумала, что он имеет какое-то отношение к искусству.
– О нет, он презирает искусство.
– А ваша дочь тоже презирает искусство?
– Нет, она его изучает.
– Да что вы! Как интересно! Я нахожу, что подрастающее поколение чрезвычайно забавно, – как вы считаете? Они такие независимые!
Сесилия с некоторым беспокойством поглядела на «подрастающее поколение». Молодые люди стояли рядом возле большой картины, как-то ото всех в стороне; они обменивались взглядами и краткими замечаниями и с юношеской бесцеремонностью, даже почти враждебно, разглядывали циркулировавших по комнате людей, которые болтали, раскланивались, улыбались. У молодого человека было бледное, гладко выбритое лицо, волевой подбородок, длинный прямой нос, шишковатый лоб, ясные серые глаза; саркастически сложенные губы были тверды и подвижны. Он смотрел на гостей со смущающей прямотой. На девушке было голубовато-зеленое платье. Она была прелестна: живые серо-карие глаза, свежий цвет лица, пушистые волосы цвета спелого ореха.
– Та картина, возле которой они стоят, ведь это «Тень», работа вашей сестры? – спросила миссис Таллентс-Смолпис. – Я помню, я видела ее на Рождество, помню и маленькую натурщицу, которая послужила моделью, – очень привлекательный типаж! Ваш деверь рассказывал мне, какое участие вы все в ней принимаете. Она, кажется, упала в обморок от недоедания, когда пришла в первый раз на сеанс, – как это романтично!
Сесилия ответила что-то невнятное. Руки ее нервно двигались, ей было не по себе.
Но все эти признаки беспокойства ускользнули от внимания миссис Таллентс-Смолпис: глаза ее были заняты другим.