Джон Форд – Люди ночи (страница 42)
– Ржавчина… о господи.
– Да-да, как увидите раны – уверуете[81]. – Эллен рассмеялась невероятно задорно.
У Хансарда заныло в груди.
– Прекратите, – сказал он, и она умолкла.
Мили через две она сказала:
– Если хотите, я вам спою. У нас в «Палимпсесте» были неплохие вещицы.
– У вас в…
– В моей группе, помните?
– Да. Да, спойте.
Она откинулась на сиденье.
«Что ж, сам напросился», – подумал Хансард.
– Вообще-то для припева мне нужно больше голосов, но он вот такой, – сказала она.
– Очень жизнеутверждающе, – сказал Хансард, однако напряжение отчасти спало. Возможно, это было связано с кровавой жестокостью стихов, а может, с драматическим катарсисом.
– Слышали бы вы, что мы пели позже… У нас была «Песня чумного года».
– Извините. У вас очень хороший голос.
Нет, дело было не в словах, а в звуке ее голоса, голоса женщины, которая поет оттого, что любит петь.
– Мы, кажется, очень часто друг перед другом извиняемся.
– Да. Какая альтернатива?
– Хотела бы я знать, – отрешенно проговорила она, потом спросила: – Какие у нас дальнейшие планы?
– Я хотел бы узнать, что в письме Уолсингема.
– Вы знакомы с Эдвардом Четвиндом?
– Практически нет. А вы?
– Ровно настолько, чтобы знать: вам предстоит нелегкая работа. – Она оглянулась. – Если теплым приемом в библиотеке вы обязаны ему… то…
– Хм, – протянул Хансард и стукнул кулаком по баранке. – Я знаю, кто мог видеть письмо. Клод Бак.
Максвелл изумленно открыла рот.
– Клод Бак, автор «Рапиры Конингема»?
– Правильно говорить: Клод Бак, автор «Рапиры Конингема», которая пятнадцать недель была в списках бестселлеров и по которой сейчас снимают грандиозную киноленту. – Хансард рассмеялся чересчур громко, но радуясь, что смеется. – До того как к нему пришел писательский успех, он был историком. Мы вместе учились.
«И не Аллан нас познакомил, – подумал Хансард. – Хорошо, что хоть какие-то части его жизни не напоминают о смерти».
Они остановились в пабе в нескольких милях от Лондона. После чашечки кофе и корнуолльского пирога они вместе втиснулись в телефонную будку. Максвелл вставила в щель зеленую телефонную карточку, Хансард узнал в справочной службе номер и набрал его.
– Алло.
– Клод? Николас Хансард.
– Отлично! Ты давно задолжал мне ответный визит. Ты в Лондоне?
– Провожу тут кое-какие исследования, – сказал Хансард. – Собственно, поэтому я и звоню. Мне нужна помощь. Ты видел Скинские бумаги?
– О, так ты тоже ими занялся? Любопытные документы. Да, я их видел. Подозреваю, что я единственный символический американец, которому их показали.
– Я бы хотел их с тобой обсудить.
– Ладно, отлично, но ты же понимаешь, что мы отметим твой приезд?
– Конечно. Буду очень рад.
– Отлично. Увы, сейчас у меня сумасшедшие недели… сегодня не могу, а завтра я в Национальном театре читаю публичную лекцию о Джосайе Шенксе.
– О ком?
– Надо же, Николас, у вундеркинда-всезнайки все-таки есть пробелы в образовании! Вот что, приходи завтра на лекцию поддержать меня морально. Может, даже узнаешь что-нибудь… А Скинские бумаги обсудим потом за ужином.
– Отлично, Клод. Со мной приятельница, можно ее привести?
– Ужин на троих.
– Когда у тебя лекция?
– В семь в Литтлтоне – ты ведь знаешь Национальный театр? Да что я, конечно, знаешь. Подойди к служебному входу заранее – и спроси меня.
– Звучит интересно.
– Надеюсь, так и будет, – ответил Бак.
Хансард повесил трубку.
Эллен сказала: