Джон Фолкнер – Мунфлит (страница 44)

– Давай, Джонни! Сейчас или никогда! – выкрикнул он.

Мы стояли по грудь в воде. Он с чудовищной силой выпихнул меня вперед. В ушах моих рев воды смешался с криками спасателей. И тут я поймал веревку.

Глава XIX

На берегу

Звоните по храбрым. Их нет больше с нами.

Они уже видели берег родной,

Но море чудовищной силы волнами

Конец положило их жизни земной.

Ночь эта была холодной, вода – ледяной. На мне от всей моей арестантской одежды остались только штаны и ботинки, которые мигом насквозь промокли. Борьба с прибоем опустошила меня. До сих пор удивляюсь, откуда хватило мне сил мертвой хваткой вцепиться в конец веревки, но минуту спустя я уже оказался среди народа на берегу. Мое появление люди встретили новым взрывом криков, чьи-то сильные руки подхватили меня. Перед глазами моими плавала мутная пелена. Я не мог выдавить из себя ни слова, настолько горло разъело мне солью. Меня обступила толпа. В ней среди множества мужчин углядел я нескольких женщин. Колени мои подламывались. Я слепо пытался найти опору в ком-то из этих людей, но, не удержавшись, упал на берег. Смутно помню, как на меня набросили пальто, перенесли прочь от ветра и бури в теплое помещение, где я, закутанный в кокон из одеял, оказался уложен перед огнем. Тело мое онемело от холода, волосы слиплись от соли, кожа побелела и сморщилась. Мне влили в рот спиртное. Оно принесло мне сперва блаженное полузабытье, а затем глубочайший сон без сновидений, продлившийся много часов.

Затем он стал покидать меня, мало-помалу, нежно, и я, обнаружив, что так и лежу, плотно закутанный, возле огня, постепенно осознавал в полудремотном блаженстве, что мне удалось ускользнуть не только от пожизненной каторги, но и от мук – неизбежных спутников погибающего в морской пучине. Я жив, снова свободен и вернулся на свой родной берег. Дремота уже настолько меня оставила, что я смог немного пошевелиться, затем оглядеться и заметить возле себя стол, а за ним сидящих перед стаканами и бутылкой двоих мужчин.

– Он приходит в себя, – произнес один из них. – Стало быть, есть надежда, что выживет и расскажет, кто он и из какого порта следовало его судно.

– Много уже судов откуда-то выходили и куда-нибудь шли, в одну сторону аль в другую, но этот берег конец для них положил всему, – сказал второй. – Уйма честных людей попали в крушение, и никому из них не суждено было выжить в подобном море. Да и этот бы свои дни окончил, кабы ему не помог отчаянный тот смельчак. Храброе сердце. Храброе сердце, – дважды повторил он, словно бы обращаясь не к собеседнику, а к самому себе, а затем, уже громче, продолжил: – Пододвинь-ка ко мне поближе бутылку. Этот утренний холод коли хорошим глотком не согреть, того и гляди одолеет простуда. Прямо-таки все нутро скукоживается. Эх, не сидел-то я здесь уж лет десять. С самых тех пор, как Элзевира, беднягу, выжили.

С места, куда меня положили, лица говорящего мне было не видно, но голос показался знакомым. Я начал рыться в недрах своей ослабленной пережитым памяти, тщась выудить из далеких ее закоулков затерявшийся где-то там его образ, и тут-то как раз он упомянул Элзевира. Меня подбросило на подушке.

– Где Элзевир? – Я сел, надеясь его увидеть лежащим рядом. В голове моей закружились вихрем сцены борьбы нашей с морем, вплоть до последней, когда Элзевир спас меня, резко вытолкнув по направлению к суше. Но я не увидел его теперь ни рядом с собой, ни поодаль. Неужто благодаря своей великанской силе очнулся гораздо раньше, чем удалось мне? В таком случае, вероятно, вышел на улицу.

– Тише, тише, – сказал мне второй мужчина. – Ложись да поспи еще. – И добавил, уже обращаясь к тому, чей голос был мне знаком: – Бредит. И как уцепился-то за слова твои про Элзевира.

– Совершенно не брежу, – поторопился возразить я. – Вы ведь говорили про Элзевира Блока? Так, умоляю, скажите, где он и все ли в порядке с ним?

Оба мужчины вскочили на ноги, сперва потрясенно уставившись друг на друга, затем – на меня, и мне стало ясно, чей это голос. Надо мной навис мастер Рэтси, тот же, что прежде, только волосы у него стали гораздо седее.

– Кто? – вскричал он. – Кто это тут говорит об Элзевире Блоке?

– Не узнаете меня, мастер Рэтси? – Я глянул прямо ему в лицо. – Вспомните-ка Джона Тренчарда, который так много лет назад покинул эти края, и умоляю, скажите, где мастер Блок?

У мастера Рэтси сделался такой вид, будто явилось ему привидение. Какое-то время он молча таращился на меня и вдруг, стремительно ко мне склонившись, пожал от избытка чувств мою руку так сильно, что я снова повалился на подушку, а затем осыпал градом вопросов. Что со мною стряслось? Где я пропадал? Откуда прибыл сюда? И еще много всего другого жаждал узнать обо мне мастер Рэтси.

– Довольно, добрый мой друг, – остановил его я наконец. – Я, разумеется, вам отвечу, но только сперва скажите, где мастер Элзевир?

– Не могу, – развел руками Рэтси. – Ни одна здесь живая душа слыхом не слыхивала об Элзевире с того самого летнего дня, как мы высадили тебя и его на ньюпортский берег.

– Ну и к чему эта ложь? – разозлился я, возмущенный его осторожностью. – Я не брежу и уже совершенно пришел в себя. А спас меня из прибоя минувшей ночью именно Элзевир. Сами же наверняка знаете: это он вышел вместе со мной на берег.

– О! – выдохнул до того скорбно и потрясенно Рэтси, что у меня зародилась ужаснейшая догадка. – Значится, это он, Элзевир, протащил тебя сквозь прибой.

– И выбрался вместе со мной. Он выбрался вместе со мной, – дважды произнес я, надеясь подобным образом сделать истиной то, что ей не являлось.

Ответом была мне минутная пауза.

– Никто не выбрался вместе с тобой, – наконец тихим и мягким голосом нарушил молчание Рэтси. – Кроме тебя, ни единой души с того корабля не спаслось.

Слова его были как капли расплавленного свинца, которые по одной попадали мне в уши.

– Неправда! – с болью воскликнул я. – Он ведь протащил меня к берегу и толчком направил к веревке!

– Да, и тем спас тебя. А следом течение уволокло его под волну. Лица его так мне и не довелось разглядеть, хоть мог бы и догадаться, что окромя Элзевира Блока не нашлось бы другого, кто мог бы бороться подобно в мунфлитском прибое. Но коли даже узнали бы мы его, все равно больше сделать, чем делали, не смогли б, хотя многие жизнью готовы были пожертвовать ради спасения вашего. Не смогли б сделать больше, – тяжело вздохнул он.

Стон, полный скорби, который у меня вырвался, лишь в малой степени отражал полноту моего отчаяния. Ведь он уже почти вышел из полосы прибоя и наверняка мог спастись, но пожертвовал собственной жизнью ради моей. Принял смерть в двух шагах от родного порога, и отныне я никогда не увижу его и не услышу доброго его голоса. Думать об этом было мне нестерпимо.

Рассказать о собственном горе, если оно действительно глубоко, задача почти непосильная даже для самых мудрых. Редко кому удается найти слова, равные силе пережитого, но пусть они и отыщутся, душа восстанет не в силах вновь погрузиться в пучину страданий. Поэтому пощажу и себя, и читателей, упомянув лишь одно: удар, нанесенный мне вестью о гибели Элзевира, вместо того, чтобы еще сильнее ослабить мое истерзанное бурей тело, влил в него силу. Я поднялся с матраса. Рэтси и собеседник его, опасаясь, что ноги мои еще неверны, простерли руки ко мне для поддержки, принялись уговаривать снова лечь, но я отпихнул их и вышел на берег.

Утро лишь начало заниматься, когда я покинул «Почему бы и нет», куда, как выяснилось, меня и доставили после спасения. Ветер, хоть окончательно не утих еще, но ослаб. По небу неслись стремительно легкие облака. В просветах между ними поблескивали звезды. Свет их был тускл, как обычно перед рассветом, кроме одной, рукотворной, которая ярко сияла с холма из леса поместья. И хотя дом Мэскью я с того места, где находился, увидеть не мог, сомнений не оставалось: это Грейс, словно мудрые девы из Библии, которые не забыли заправить маслом светильники, по-прежнему держит ночами в окне своей спальни свечу. Впрочем, я даже это воспринял тогда почти равнодушно, настолько всепоглощающе было мое горе. Оно заполняло меня до отказа, не оставляя места для иных чувств, кроме скорби о положившем за меня жизнь человеке, чье доброе сердце навечно остановилось.

Оглушенный потерей, я брел наугад, не ведая цели, не чуя ног и оставаясь целым и невредимым лишь потому, что по этой земле, знакомой мне сызмальства, мог идти хоть с завязанными глазами. Выше по берегу горел костер, разведенный из плавника. Возле него согревалась, сидя на корточках, группа мужчин в бушлатах и рыбачьих шляпах. Они ждали, когда рассветет, чтобы потом попытаться спасти, что возможно, с разбитого бурей судна. Мне было не до приветствий и разговоров. Я обогнул их и под прикрытием сумерек продолжил путь.

Мне было видно, что происходит на море. Ветер слабел. Ярости у прибоя заметно убавилось. И хотя он по-прежнему с громоподобным грохотом наносил буро-коричневыми дыбами удары по всей протяженности многомильного побережья, однако не завихрялся уже столь чудовищными бурунами, а паузы между атаками стали ровнее и протяженнее.

От корпуса «Аурензебе» следа не осталось, но прибрежную гальку столь густо усеивали обломки, что оставалось лишь удивляться обилию материала, ушедшего на постройку столь маленького судна. Решетки, крышки люков, бревна, куски мачт и клотиков кучами высились на берегу вперемешку с бочками и бочонками. Воду, вздымавшуюся вдоль всего берега, покрывала, как кожаный саван, в щепу разбитая древесина, а волны, закручиваясь, все выбрасывали и выбрасывали бесчисленное количество досок и балок, которым, казалось, не будет конца. С дюжину мужчин, защищенных от влаги брезентовыми штормовками, уже расхаживали взад-вперед по гальке возле самой воды, высматривая добычу и время от времени забегая ради какого-нибудь бочонка в белую пенную полосу прибоя с отвагой и пренебрежением жизнью не меньшими, чем проявляли ночью во имя спасения нас с Элзевиром, которого точно такая же пенная полоса и уволокла навечно, после того как он вытолкнул из нее меня.