Джон Фолкнер – Мунфлит (страница 46)

– Джон, ты забыл меня? – спросила она, опираясь рукой на мое плечо и глядя на меня сверху вниз. – Могу ли я разделить твое горе? Как же тебе пришло в голову не сказать мне, что ты вернулся? Неужели не видел свет? Разве не понял, что тебя здесь ждет друг?

Я не ответил. Не мог ничего сказать, настолько был поражен ее появлением. Словно специально пришла опровергнуть мой вывод, что у меня больше нет ни единого друга на свете.

– Стоит ли тебе оставаться здесь дальше? – тем временем продолжала она. – Но уж если останешься, не изводи себя слишком сильной скорбью. Никто бы, кроме него, не смог умереть так благородно. За те годы, что вас здесь не было, я постоянно к нему возвращалась мыслями и все отчетливее понимала, насколько доброе у него сердце. Если даже ему и приходилось совершать что-то скверное, то, уверена, лишь в ответ на куда худшие действия против него.

Как же прекрасно она говорила о нем. А ведь он только по чистой случайности не выстрелил в Мэскью. Или не по случайности, как мне представлялось позже, а просто хотел хорошенько припугнуть магистрата? После слов Грейс я окончательно в этом уверился. Но до чего же запутанная история. Там, на утесе, я пытался по мере сил спасти Элзевира от черного груза на совести, а в результате он спас мне жизнь. Теперь дочь Мэскью воздает хвалу его благородству, а он, мертвый, лежит рядом с нами… Говорить я по-прежнему был не в силах.

– Тебе совсем нечего мне сказать, Джон? – спросила наконец Грейс. – Забыл меня? Больше не любишь? Не хочешь пустить в свое горе?

Я приник губами к ее руке.

– Милая мистрис Грейс! Я ничего не забыл и по-прежнему ставлю тебя выше всех на свете, но говорить о любви к тебе отныне не смею, да и ты не должна. Прошлые времена миновали. Мы с тобой больше не мальчик с девочкой. Ты теперь благородная леди, а я сломленный жизнью бедняк.

И она услышала от меня про нашу с Элзевиром десятилетнюю каторгу, а потом я продемонстрировал ей железный браслет на запястье и клеймо на щеке. Грейс, внимательно поглядев на него, ответила:

– Перестань терзаться от своей бедности, Джон. Ты обладаешь тем, что дороже любого богатства. И хоть вернулся не более состоятельным, чем убыл отсюда, но честью-то не обеднел. А богатство есть у меня. И гораздо больше, чем мне может потребоваться. Вот и хватит об этом. Тебе, наоборот, нужно радоваться, что не смог извлечь выгоду из зловещего бриллианта. А клеймо твое… Для меня оно не знак твоей каторги, а герб Моунов. Словно отныне ты накрепко с ними связан и долг твой – исполнить волю последнего из них. Я и раньше тебя просила остерегаться сокровища, теперь же, когда на тебе эта метка, прошу гораздо настойчивее: если так выйдет, что камень вернется к тебе, бойся собственной выгоды даже от тени его. Исполни последнюю волю полковника Моуна. Сделай то, чем надеялся он искупить грехи.

С этими словами она, убрав руку с моего плеча, тихо покинула комнату. Я остался сидеть, окутанный тьмой, из которой всполохи пламени в очаге выхватывали лишь парус да очертания тела под ним. Появление Грейс поразило меня и повергло в длительную задумчивость. Мог ли я даже в мечтах надеяться на столь долгое постоянство? В сердце ее до сих пор оставалось место для такого жалкого существа, как я. И почему она снова меня предостерегла насчет бриллианта? Мыслимо ли, чтобы он опять вернулся ко мне? Ответ на эту загадку я получил еще до исхода ночи.

Мастер Рэтси, время от времени заходя ко мне и, недолго со мной пробыв, опять исчезая, так как на пляже еще оставалось много работы, несколько раз принимался меня убеждать, что я могу более не опасаться преследования властей. За мою голову давно уже не сулят никаких наград. Грейс, оказывается, не только отказалась подписать требование о нашем с Элзевиром аресте, но и вынудила своих адвокатов узаконить свое утверждение, что отец ее был убит чьим-то случайным выстрелом. Это сильно меня успокоило, мог отныне без опасений ходить по родной земле.

После очередного набега Рэтси я вдруг почувствовал, что устал как собака, и, подбросив в очаг свежих дров, улегся на одеяло подле огня. Меня уже начала охватывать дрема, когда раздался стук в дверь. В комнату вошел мистер Гленни. Насколько мне видно было в слабом свете огня, прошедшие годы на нем сказались. Он постарел и заметно сгорбился. Тем не менее я, даже выведенный из дремоты, немедленно узнал его и постарался встретить с предельным радушием, на которое только был способен в тогдашнем своем состоянии.

Он, сердечно меня поприветствовав и явно пытаясь исполненным любопытства взглядом высмотреть во мне, взрослом и бородатом, черты того мальчика, каким запечатлела меня его память, опустился рядом со мной на скамью, однако чуть погодя снова поднялся на ноги, отогнул полог с лица Элзевира, извлек из кармана молитвенник и настолько проникновенно прочел над покойным «О жизни вечной», что в затененную горем душу мою проник лучик Высшего Света. Затем мистер Гленни начал рассказывать мне о том, что произошло в Мунфлите за время нашего с Элзевиром отсутствия. Все новости, собственно, ограничивались несколькими смертями, которыми, в общем, и ограничивались большей частью всегда мунфлитские новости. Среди тех, кто покинул сей мир, была мисс Арнольд – моя тетя, а значит, у меня стало еще одним другом меньше, если, конечно, я мог считать ее своим другом. Намерения ее, несомненно, были добры и праведны, но она вкладывала в заботу свою обо мне такое количество строгости, что близким себе человеком я ее так и не ощутил и весть о ее кончине, переполненный скорбью об Элзевире, воспринял почти равнодушно.

– В горе своем все же не забывай о благодарности небесам за то, что избавлен от преждевременной смерти и вечной каторги, – принялся мягко увещевать меня мистер Гленни. – Возможно, мне бы не следовало после священного текста обращаться к примерам из мирских авторов, но все же скажу, что даже великий Гомер призывает не замыкаться в скорби своей, ибо холодное горе преодолимо гораздо быстрее, чем исступленное.

И молитва, и голос, и доброта старого моего учителя действовали на меня как лекарство, вовремя поднесенное тяжелобольному. Мне казалось, что мистер Гленни вот-вот уйдет, когда он, с многозначительным видом кашлянув, как делал обычно, когда собирался сказать что-то важное, достал из кармана сложенный лист голубой бумаги.

– Сын мой, – начал он, расправляя у себя на колене лист, оказавшийся весьма длинным. – Вот один из примеров, который может служить доказательством, что мы не должны торопиться сетовать на судьбу. Как же часто далек от нас высший смысл провидения, и нам порой кажется, будто удача от нас отвернулась, хотя в действительности она лишь удалилась на время, чтобы найти драгоценный подарок, который позже нам преподнесет. Впрочем, сейчас убедишься сам. Зажги-ка свечу и поставь ее рядом со мной. Глазам моим недостаточно пламени очага.

Я взял с каминной полки огарок свечи, зажег ее и поставил возле викария.

– Это письмо мне пришло восемь лет назад, а дальше тебе судить о степени его важности.

И он начал читать:

«Преподобному Горацию Гленни, бессменному викарию Мунфлита, графство Дорсет, Англия, от написавшего сие на языке английском герра Роостена, адвоката и нотариуса, королевство Голландия».

Письмо это до сих пор у меня сохранилось, но голландский нотариус, явно стремясь заработать побольше, развез его до такой длины и прибег к столь запутанным и витиеватым фразам, что я предпочту ограничиться изложением главного. Некий Криспин Алдобранд, ювелир и торговец драгоценными камнями в Гааге, чувствуя, что дни его жизни на исходе, призвал герра Роостена составить завещание, согласно которому вышеупомянутый Криспин Алдобранд, не имея родных и близких, отказывает все принадлежащее ему на момент смерти имущество некоему Джону Тренчарду из Мунфлита, Дорсет, королевство Англия. «Таковая предсмертная его воля, – объяснил нотариус, – диктовалась стремлением восстановить справедливость, коей Криспин Алдобранд пренебрег, уплатив в свое время оному Джону Тренчарду слишком мало за бриллиант, принесенный им на продажу». Далее, сообщалось в письме, бриллиант был обращен ювелиром в деньги, но вскорости после этого очень солидные капиталы, которыми он обладал, начали по вине нескольких неудачных вложений таять, пока не иссякли до суммы, вырученной за драгоценность Джона Тренчарда. И со здоровьем у мистера Алдобранда становилось все хуже и хуже.

Завещавший особо просил нотариуса отметить, что молит Джона Тренчарда о прощении, если в чем-то нанес ему ущерб. Спустя три месяца после того, как была оформлена его последняя воля, Алдобранд скончался, и получилось удачно, по мнению автора письма, что документ о наследстве завещатель оформил заранее, ибо позже старика охватило явное помутнение разума. Он оказался во власти навязчивой идеи, будто бы Джоном Тренчардом наложено на бриллиант проклятие, суть которого заключалась в том, что любого, владеющего этим камнем, настигнет несчастье и воздействие оного проклятия Алдобранд, по его уверениям, испытал на себе в полной мере. Стоило ему заснуть, как он погружался во мрак повторяющегося кошмара. Сквозь занавес балдахина проникал к нему высокий человек со смуглым лицом и черной бородой и принимался на все лады над ним измываться.