Джон Дуглас – Сексуальные маньяки. Психологические портреты и мотивы (страница 12)

Интересно, что эти ранние проявления агрессивных фантазий зачастую являются самыми неприятными воспоминаниями для преступника, от обсуждения которых он старается уклониться. Мы предполагаем, что данный мужчина осознавал, что контролировал свои поступки, и понимал, что переступает черту. Другими словами, он понял, что может поступать жестоко и безнаказанно убивать, поскольку предыдущие деяния практически сошли ему с рук. Он не чувствовал ответственности перед законом. Такие люди очень рано приобретают опыт власти над жизнью и смертью и возможности контролировать, калечить и убивать по собственному усмотрению.

Садизм. На первых порах детская агрессия может быть направлена на животных. Некоторые убийцы рассказывали о своем детском садизме по отношению к животным. В одном случае убийца еще ребенком получил кличку Док, очевидно, из-за того, что любил разрезать животы кошкам и наблюдать, насколько далеко они убегут, прежде чем погибнут. В другом случае убийца ответил на вопрос об агрессии к животным рассказом о том, как убил кошку и как пережил утрату любимой собаки:

Однажды я убил кошку… Сам не знаю зачем. Просто был зол, а эта кошка попала под горячую руку, и я ее придушил. Это был единственный раз, когда я убил животное… Когда я был маленьким, у меня была собака, а кто-то накормил ее битым стеклом, и нам пришлось ее усыпить. Для меня это было большим потрясением. Больше у меня никогда не было собаки.

В этом примере заметны несколько моментов: смещение гнева на животное, отождествление с агрессором, скормившим битое стекло собаке, и чувство глубокого потрясения. Будучи рассмотренным в связке с девиантным поведением преступника, этот эпизод проясняет повторяющуюся схему его преступлений (вырывание ногтей у женщин с последующим их убийством путем удавления) и последующие угрызения совести. В беседах с агентами он признавался, что понимает, что продолжит убивать, и что, хотя чувство вины не удерживает его от дальнейших убийств, после каждого случая он испытывает угрызения совести.

Еще один убийца рассказал о том, как выставление виновником инцидента кошки (а не себя самого) в итоге вылилось в жестокое обращение с животными:

Однажды, когда шел дождь, я нашел котенка. Он весь дрожал, и я принес его домой. А недели через две у нас блохи скакали по всему дому. После этого я просто возненавидел кошек.

На вопрос о том, что стало с кошкой, он ответил:

Не знаю, что с ней стало. Отец думал, это я что-то с ней сделал, а я думал на него, потому что как-то прихожу домой из школы, а кошки нет… Вот тогда-то я и начал привязывать кошкам к лапам петарды, поджигать их и смотреть, как она шпарит по улице… Кучу кошек лап лишил.

Начиная с самого детства доминирующие представления и игровые модели преступников характеризуются крайней агрессивностью и жестокостью. Преступники осознают глубину и тщательность проработки своих фантазий. Их воображение учитывает любые действия, способные приблизить выброс ярких эмоций. Действия же служат импульсом для еще более изощренных и жестоких мыслей. То, что может показаться внезапной переменой в человеке, неожиданно для всех совершившем убийство, на самом деле является результатом большого объема сознательной и подсознательной деятельности и подготовительных шагов. Этот процесс окончательно закрепляет центральное место в жизни таких людей за актами агрессии и убийствами. Теперь это естественные и оправданные поступки.

Помимо животных жертвами жестокого обращения могут становиться предметы или сверстники. Силу символики детских игр демонстрирует следующий эпизод. Один из объектов исследования связал свои кровожадные преступления с подростковой привычкой обезглавливать кукол сестры: «Ребенком я с сестринскими куклами так же поступал… просто откручивал им головы». В другом случае преступник рассказал о своем поступке по отношению к мальчику своего возраста: «Когда я был мелким, поссорился с одним парнишкой и гонялся за ним с топором».

В одном из случаев период времени между жестоким обращением с животными и воплощением фантазий о человекоубийстве оказался очень коротким. Преступник в подростковом возрасте убил своих дедушку и бабушку. В дальнейшем он не связывал свои агрессивные фантазии с умерщвлением животных, за которым последовало убийство его родственников. Хотя на сознательном уровне он не отдает себе отчета в причинах этого убийства, его подсознательные ассоциации проявляются в этом фрагменте интервью:

Мы со сводным братом бегаем с палками по двору, хотим замочить здоровенную сойку. Мы ее ранили, она мечется туда-сюда, орет, а мы стараемся прикончить ее, пока отчим не заметил. Иначе он с нас шкуру сдерет за своего пернатого друга. И дед с бабкой были такие же со своими маленькими пушистиками да птичками всякими. Так что я валил все, что летает, когда как следует в стрельбе натренировался.

Преступник описывает жестокую и агрессивную псевдоигру, заключающуюся в истреблении птиц, которая, как им со сводным братом понятно, приведет в бешенство отчима. С точки зрения языкового наполнения фантазии показательно, что в связи с предсказуемой реакцией отчима он использует выражение «содрать шкуру», обычно употребляемое по отношению к тушам животных.

Далее этот убийца рассказал, что в возрасте 12 лет ему подарили ружье. Когда ему было 14, его дедушка и бабушка потребовали отдать им это ружье из-за его привычки стрелять куда ни попадя. За это он их застрелил. Он смог увидеть связь между решением убить и использованием огнестрельного оружия, но не связывал убийство родственников с их требованием вернуть ружье. О недостатке желания разобраться в своем явно агрессивном поведении с огнестрельным оружием говорит следующий фрагмент интервью:

Сотрудник: Как вы думаете, есть ли какая-то взаимосвязь между умением обращаться с оружием и способностью убить человека?

Преступник: Конечно, это полезно. Это становится чертой характера.

Сотрудник: Уже после пары выстрелов?

Преступник: Нет, я думаю, это неважно, пока ты не решил начать убивать. Но уж тогда это просто чертовски хороший навык, как у ветеранов, у которых крыша съезжает.

Как ни прискорбно, в попытке прекратить его выходки дедушка и бабушка забрали ружье, вместо того чтобы спросить: «Что с тобой, почему ты так используешь оружие? Что у тебя в голове?» Мы предполагаем, что этот убийца не захотел обнажать свой внутренний мир и совершил убийство, чтобы оставить свои фантазии в целости и сохранности. Он знает лишь, что принял решение убить. Он не увязывает это решение с конкретными предпосылками. Единственное, что ему известно, — это то, что он заранее принял решение об убийстве. Этот трагический пример показывает рано проявившуюся у мальчика силу преступного воображения и его отчаянное желание хранить свои мысли при себе. Отбыв срок в колонии для несовершеннолетних, он вышел на свободу с пониманием, что будет убивать вновь. Вскоре после своего освобождения он начал убивать женщин.

Нам представляется, что ранняя сексуальная агрессивность в сознании ребенка подкрепляется ритуализированными играми с другими детьми. В этот момент происходит уточнение фантазии, и ее воплощения становятся все более продуманными. Модель агрессивного возбуждения находит свое выражение в играх, а затем в действиях, направленных против людей или других живых существ, обычно без боязни неодобрения или санкций со стороны взрослых. Эти мужчины еще в раннем возрасте осознают, что агрессивное поведение может сойти им с рук. Многие из них подчеркивали, что делали то, о чем помышляют все остальные.

Самовиктимизация. В детстве исследованных нами убийц имели место проявления не только садизма, но также и самовиктимизации, или мазохизма.

Детские фантазии одного из преступников указывали на некую фиксацию на его внутренних органах. Он рассказал о следующем случае, произошедшем с ним в пятилетнем возрасте (критически важном для гендерной идентификации). Он спал в одной кровати со своей матерью и беременной теткой, когда у последней началось сильное кровотечение. Кровь была на постели, на полу спальни и в ванной, где у женщины случился выкидыш. Кроме того, примерно в то же время его бабушке удалили матку. Можно предположить, что сон с двумя взрослыми женщинами стимулировал ощущение уюта и близости, которое было разрушено непонятной и пугающей сценой. Зрелище крови и выкидыша, судя по всему, возбудило у испытуемого болезненное любопытство к внутренним органам женщин и своим собственным. Далее преступник сообщил об одной детской фантазии: он увидел на своем животе муравья и решил, что тот собирается продырявить его насквозь. Он также рассказал о сне, в котором его живот разрастался в три-четыре раза, а он безуспешно пытался отрезать его ножом. Здесь заметна фантазия и на тему беременности, и на тему аборта. Тематика наличия обеих альтернатив присутствует в его фантазиях о существовании в виде мужчины и женщины одновременно и о наделении женщины фаллосом («Я воображал, как попадаю в плен к амазонкам, они занимаются со мной сексом и протыкают копьями в момент оргазма»). Непоследовательное самоотождествление с женским полом отчетливо выражалось у мужчины и во взрослом возрасте. Впоследствии он воплощал это в своих убийствах. Впрочем, сам он не усматривает связи между своими мыслями раннего периода жизни и преступлениями. Он сообщает о «нормальных» подростковых фантазиях об обнаженных красотках с плакатов и одноклассницах. Преступник вспоминает, что аномальные фантазии имели место только на территории ванной комнаты, а обычной мастурбацией он занимался в кровати. Такое разделение можно связать с его детским переживанием: в кровати он спал с матерью и теткой, а ванную комнату увидел после тетиного выкидыша. Испытуемый списывает свои мысли на проблемы подросткового периода и утверждает, что не помнит об аномальных фантазиях после окончания средней школы. С достижением взрослого возраста у него стали возникать вспышки ярости и агрессии, связанные с сексуальными фрустрациями. Он рассказывает, что однажды схватился за кухонный нож, чтобы ударить им свою подружку, которая в шутку заигрывала с ним, но положил его и прогнал эту мысль из головы. Эта фантазия на тему проникновения заметна в его преступлениях: он калечил жертв, вспарывая им животы. Опрос показал, что в 13 % случаев (15 из 118 жертв) преступники совершали акты мазохизма во время своих убийств.