УВЕЩЕВАНИЕ I
Будь я лишь прахом и пеплом[36], и тогда мог бы я говорить перед Господом[37], ибо рука Господня вылепила меня из этого праха, и ладони Господни соберут этот пепел; Господня рука была гончарным кругом, на котором этот сосуд глины обрел форму свою, и Господня ладонь — та урна, в которой сохранен будет мой прах. Я — прах и пепел Храма Духа Святого; найдется ли мрамор, удостоившийся подобной чести? Но я — больше, чем прах и пепел; я — лучшая моя часть, я — душа моя. И коль так, коли я — от дыханья Господня, то, покуда во мне есть дыханье, я могу возносить жалобы Господу Богу моему. Боже мой, Боже мой, почему моя душа не столь чувствительна, как тело мое? Почему душа не способна предчувствовать грех, провидеть его, изменяться перед лицом греха и вырабатывать противоядия, ревновать о здоровье своем и подозревать недоброе так, как тело мое противостоит болезни? Почему в душе моей нет пульса, который ускорял бы биение свое каждый раз, лишь только приближается искушение согрешить? Почему в глазах моих нет слез, чтобы каждый раз свидетельствовать о моем духовном недуге? Я стою на путях искушения (такова природа вещей, такова неизбежность, ибо это — участь всех живущих: Змей поджидает нас на всяком пути, во всякой склонности таится грех), — но я бреду, я бегу, я несусь, как на крыльях, путями соблазна, которых мог бы остерегаться; нет же, я врываюсь в дома, что отравлены заразой; я проталкиваюсь в места, где царит искушение, я искушаю самого дьявола, я домогаюсь и соблазняю тех, кто, не будь меня, остался бы несоблазненным. Я недужен — и виной тому грех, я схожу на одр болезни, я прикован к постели, я уже не могу встать, — и вот я погребен во грехе, разъедаемый им, я гнию в могиле, — но сколько бы ни длилось то, нет у меня ни провидения моей болезни, ни биения пульса, что сопутствует лихорадке, ни чувства, что я болен; о, степень, о, глубина отчаянья, когда первый симптом, что говорит мне о моей болезни, — Ад, если я никогда не осознаю, что одержим лихорадкой похоти, лихорадкой зависти или честолюбия, доколе не озарит их свет, который есть тьма кромешная и ужас самого Ада; когда первый вестник, обращающийся ко мне, не говорит мне: "Ты можешь умереть", или же: "Ты должен умереть", но: "Ты умер"; и где первое известие, что душа моя имеет о недуге, ее разъедающем, — непоправимость, неисцелимость свершившегося; но, Господь мой, Иов не произнес ничего неразумного о Боге[38] в своих временных бедствиях, не подобает и мне в моих духовных невзгодах пенять Тебе. Ты запечатлел в душе нашей пульс, это мы не следим его; вот в сознании нашем голос — это мы не прислушиваемся к нему. Мы болтаем, лицемерим, опиваемся вином, забываемся сном — лишь бы не слышать его; и пробудившись, не говорим, как Иаков: истинно Господь присутствует на месте сем; а я не знал[39]: и хотя мы могли бы знать этот пульс, этот голос, мы не знаем и не желаем того. Но — Господь, создавая часы, отбросит ли в сторону пружину? И создав столь тонкий механизм нашей души и нашего тела, разве упустит Он из вида милосердие, что должно приводить их в движение? Или же Бог создал пружину и не позаботился о заводе ее? Мог ли Господь наделить нас первой из милостей Своих, но не подкрепить ее милостию большей, без которой первая, даже когда снисходит к нам она, столь же для нас бесполезна, как если бы могли мы волением нашим обрести ее в своей природе. Но, увы, не о нас это; мы — расточительные сыновья[40], а не сыновья, лишенные наследства; мы получили свою долю и растратили ее — в ней нам не было отказано. Мы — арендаторы Господни здесь, и все же здесь, на земле, Он, наш Господин, платит нам ренту; платит не ежегодно и не помесячно, но ежечасно и ежеминутно; каждое мгновение вновь и вновь Он являет милосердие Свое, но не разумеем мы того — покуда не обратимся и Он не исцелит нас[41].
МОЛИТВА I
О, предвечный всеблагий Боже, Кто в Себе Самом есть круг замкнутый, Альфа и Омега[42], и все сущее; и Кто в проявлениях Своих есть для нас прямая линия[43], Тот, Кто ведет нас путями нашими от начала и до конца, — яви мне милость Твою, дабы, ожидая конца и озирая жизнь мою, помышлял я о милостях Божиих, коих сподобился от начала моих дней; дабы, помышляя о милостях Твоих от начала моего бытия в мире сем, когда Ты привил меня стволу Церкви Христовой, и о милости в мире ином, когда впишешь меня в Книгу Жизни, удостоив избрания, мог бы я различать милость Твою, что стоит у истока всякого моего начинания: ибо при всех начинаниях, как и при всяком приближении духовного недуга, коий зовется грехом, могу я слышать голос "Смерть в котле, человек Божий!"[44], и внимать ему, и тем воздержаться от падения, к коему я столь жадно, столь вожделенно стремлюсь. "Верный посланник — во исцеление"[45], говорит мудрый служитель Твой, Соломон. Голос этот, услышанный на краю недуга, услышанный на краю греха — он есть истинное здоровье. Если б видел я этот свет во время надлежащее, если б слышал голос этот заранее, то "открылся бы, как заря, свет мой, и исцеление мое скоро возросло"[46]. Избавь же меня, Боже, от этих заблуждений; неразумно и опасно дойти до такой слабости, такой неопытности, такой щепетильности, чтобы бояться всякого страстного желания, всякого соблазна Греха, ибо такая подозрительность и ревность обернется лишь беспредельным унынием духовным и неуверенностью в заботе Твоей и попечении Твоем о нас; но дай мне пребывать в уверенности твердой, что Ты взываешь ко мне в начале всякой немощи, при приближении всякого греха и что если ведаю я голос сей и стремлюсь к Тебе, Ты сохранишь меня от падения или вновь восставишь меня, коли по природной слабости я паду; сотвори сие, Боже, ради Того, Кто ведает наши немощи, ибо причастен был им и знает тяжесть нашего греха, ибо выплатил за него величайшую цену, ради Сына, Спасителя нашего, Иисуса Христа, Аминь.
II. Actio laesa
Обездвиженность
Michael Maier. Tripus aureus, 1618.
Михаэль Майер, Золотой треножник, 1618 г.
МЕДИТАЦИЯ II
Небеса не менее постоянны оттого, что они непрерывно пребывают в движении, ибо они неизменно движутся одним и тем же путем. Земля не более постоянна оттого, что она неизменно покоится, ибо она непрерывно меняется, вот континенты ее и острова — они тают, меняя свои очертания[47]. Человек, это благороднейшее из созданий, вылеплен из персти земной, — но тает, обращаясь в ничто, будто снежное изваяние, словно сотворен он не из глины, но из снега. Мы видим — алчность желаний подтачивает его, он тает, снедаемый завистью; он и сам сказал бы, что не может устоять перед красотой, что дана в обладание другому; но он чувствует, что плавится в огне лихорадки, не так, как снег на солнце, а так, словно он — кипящий свинец, железо или желтая медь[48], брошенные в плавильную печь: болезнь не только плавит его, но кальцинирует[49], сводя тело до атомов, до пепла, когда остаток — не жидкость, а лишь черная окалина[50]. И как же быстро происходит сие! Быстрее, чем ты получишь ответ, быстрее, чем ты сформулируешь сам вопрос; Земля — центр притяжения моего тела, Небо — центр притяжения души; места эти предназначены им от природы; но разве равны душа и тело в своих стремлениях: тело мое падает даже без принуждения, душа же не восходит без понуждения: восхождение — шаг и мера души моей, но низвержение — мера тела моего: Ангелы, чей дом — Небо, и Ангелы, наделенные крыльями, — и те имеют лестницу, дабы всходить на Небо по ступеням[51]. Солнце, покрывающее за минуту множество миль, и звезды Тверди небесной, что вращаются еще быстрее него[52], — даже они не движутся столь быстро, как тело мое стремится к земле. В то самое мгновение, как чувствую я первый приступ болезни, я сознаю, что побежден; в мгновение ока взор мой затуманивается; в мгновение ока вкус пищи становится пресен и пуст; мгновенно притупляется аппетит и исчезает чувство голода; мгновенно колени мои подгибаются, и вот уж ноги не держат меня; и мгновенно сон, который есть образ и подобие смерти, бежит меня, ибо сам Оригинал — Смерть — приближается ко мне, и вот я умираю для жизни. Сказано было в проклятии роду Адама: в поте лица твоего будешь есть хлеб[53]; для меня проклятие это умножено многократно: в поте лица добывал я хлеб насущный, утруждаясь на ниве своей, и вот он — мой хлеб; но я обливаюсь потом, от лица до пят, и не ем хлеба, не вкушаю ничего, что поддержало бы меня: жалкое разделение рода человеческого, когда одни нуждаются в мясе, а другие — в желудке.
УВЕЩЕВАНИЕ II
Давид, говоря к царю Саулу, себя называет псом мертвым[54], те же слова произносит и Мемфивосфей, приведенный пред очи Давидовы[55]: и сказанное Давидом Саулу Мемфивосфей повторит Давиду. Так ничтожнейший из людей в сравнении с лучшим и величайшим из потомства Адамова не столь ничтожен, как муж, отмеченный величайшими заслугами и добродетелями, ничтожен перед лицем Господа; ибо разве имеем мы меру, чтобы вымерять неизмеримое, и постигнем ли бесконечное, неустанно умножая конечное? Что имеет человек от мира сего — одну лишь могилу, да и могила лишь во временное владение дана ему, ибо придет час — и уступит ее мужу лучшему или просто иному места сего насельнику, которому суждено быть погребенну в той же яме[56], — так что даже не могилу имеет он, а навозную кучу: не больше дано ему земли, чем носит в своем составе телесном — и даже этой персти земной он не владыка. Но будучи и последним из рабов — все равно он подобен Богу, и не меньше в нем от образа и подобия Божия, чем в том, кто соединил бы в себе все добродетели царя Давида и всех владык мирских, и все силы легендарных великанов и унаследовал бы лучшее от всех сынов человеческих, которым дал Господь этот мир. А потому, сколь бы я ни был ничтожен — но ведь Господь наш называет несуществующее, как существующее[57], — и я, чье бытие подобно небытию — я могу взывать к Господу: Боже мой, Боже мой, почто столь внезапно воспылал Ты на меня гневом[58]? Почто в одно мгновение Ты расплавил меня[59], и сокрушил[60], и пролил, как воду на землю[61]? Еще до потопа, во дни Ноя, Ты положил человеку время жизни в 120 лет[62]; и тем, кто возроптал на Тебя в пустыне, отмерил Ты 40 лет[63], что ж не дашь мне и минуты? Или Ты разом выдвинешь против меня обвинение и вызовешь в суд, и зачтешь вины мои, и огласишь приговор? По воле Твоей Вызов, Борьба, Победа и Триумф станут одним; пленным приведешь меня под стражей, и тут же под стражей прошествую к месту казни, где предадут меня смерти, едва только объявят Твоим врагом, и Ты сокрушишь меня, явив меч Свой из ножен, а на вопль мой "Доколе же продлится болезнь моя?" ответ Твой — сжавшая меня с первого мига страданий моих длань смерти. Боже мой, Боже мой, что бы Тебе явиться не в буре[64], но в тишине и спокойствии. Вот Перводыхание Твое вдохнуло в меня душу живую — и вихрь ее унесет? Дыханием Своим освятил Ты священнослужителей Твоих[65], вдохнул Слово Твое в Церковь, — и вот Твоим дыханием причащает она, утешает и вершит таинство брака — Ты ли вдохнешь в скудную обитель, коя есть тело мое[66], распад и разложение, разлад и разделение? Конечно же, не Ты, то не Твоя рука. Меч разящий, пламя всепожирающее, ветер, приходящий из пустыни, болезнь, язвами покрывающая тело, — все это Иов претерпел не от Твоей руки, но от руки дьявольской[67]. Ты же — Ты Господь мой, Чья рука вела меня во все дни мои, восприняв меня из рук кормилицы, и я знаю, что никогда не наказывал Ты меня чужою дланью. Разве родители мои отдали бы меня для наказания слугам, — тем паче разве отдашь Ты меня, Господи, Сатане. Предаюсь, подобно Давиду, в руку Господа[68], ибо знаю вослед Давиду — велико милосердие Господне. Ибо помышляю в нынешнем моем положении: милость Твоя — не в том, сколь поспешно и быстро болезнь разрушает тело сие, а в том, сколь быстро, сколь мгновенно воссоединит Господь и восстановит сей прах в день Воскресения. Ибо услышу я ангелов Его, возвещающих: Surgite Mortui, Восстаньте, мертвые. И пусть я мертв — я услышу тот голос; так звук голоса и действие его сольются воедино — и мгновение не успеет минуть, как восстанут мертвецы, восстанут к жизни все умершие.
