Вращенье, импульс силы сохраняя,
Но постепенно ход свой замедляя.
Сию элегию — венок прощальный —
Бросаю я в костер твой погребальный.
Пускай трещит костер, пускай искрится,
Пока в золу венок не обратится.
Оплакивая страшную потерю,
Твоих достоинств всех я не измерю.
Их слишком много, чтоб войти в мой стих,
Не перечислю даже части их.
Но и другим не описать всего
Великого искусства твоего.
А мне довольно стих надгробный твой
Закончить эпитафией такой:
«Здесь спит король, вводивший непреклонно
В монархии ума свои законы.
Здесь два жреца лежат, каких немного:
Жрец Аполлона и священник Бога».
Ричард Лавлейс{7}
ЛУКАСТЕ, УХОДЯ НА ВОЙНУ[465]
Меня неверным не зови
За то, что тихий сад
Твоей доверчивой любви
Сменял на гром и ад.
Да, я отныне увлечен
Врагом, бегущим прочь!
Коня ласкаю и с мечом
Я коротаю ночь…
Я изменил? Что ж — так и есть!
Но изменил любя:
Ведь если бы я предал честь,
Я предал бы тебя.
К АМАРАНТЕ, ЧТОБЫ ОНА РАСПУСТИЛА ВОЛОСЫ[466]
Амаранта, бога ради,
Полно мучить эти пряди!
Пусть они, как жадный взгляд,
По плечам твоим скользят.
Пусть в пахучей этой чаще
Ветерок замрет летящий,
Пусть играет, озорной,
Их сияющей волной.
В путанице превосходной
Вьется нитью путеводной
Каждый локон золотой,
Своевольный и густой.
Но зачем ты в шелк узорный
Прячешь свет их животворный,
Как в предутреннюю тень?
Прочь ее! Да будет день!
Вот он, солнца блеск огнистый!
В нашей рощице тенистой
Мы приляжем — и вдвоем
Вздохи пылкие сольем.
Белизною млечной, снежной
Мы затушим пламень нежный;
Ты глаза смежишь на миг —
Я слезинки выпью с них…
Так слезами счастье тщится
От Кручины откупиться,
Или радость так горька,
Оттого что коротка.
КУЗНЕЧИК
Моему благородному другу Чарльзу Коттону[467]
О ты, что кверху весело взмываешь,
Пригнув колосья за усы, 
