Которая тобой наречена.[295]
Ты даже лучше понял сущность века,
Чем мог он ожидать от человека.
Как честен ты в своих произведеньях!
Как в древних разбираешься твореньях!
Какою властью наделен твой глас!
Лишь ты один учить умеешь нас!
Прости за правду. Скромность знает каждый
Твою, и все ж — пожертвуй ей однажды.
Я тише, чем достоин ты, пою…
Прими ж, прошу, признательность мою!
ЭПИТАФИЯ НА С. П., ДИТЯ ПЕВЧЕСКОЙ КАПЕЛЛЫ КОРОЛЕВЫ ЕЛИЗАВЕТЫ[296]
О нем прочтя, пусть стар и млад
Рыдают ныне
И знают: он не виноват
В своей кончине.
Он рос прекрасен и умен,
Судил о многом,
И стал причиной распри он
Природы с богом.
Всего тринадцать лет он жил —
Судьба жестока,
Из них в театре он служил
Три полных срока.
Все старцы, сыгранные им,
Так были ярки,
Как будто духом молодым
Владели парки,[297]
И тут судьба, что им сродни,
Его убила.
Тогда раскаялись они,
Да поздно было.
В живой воде им искупать
Хотелось тело,
Но небо душу уступать
Не захотело.
ПОЧЕМУ Я НЕ ПИШУ О ЛЮБВИ[298]
Амура пожелав воспеть,
Я стих расставил, словно сеть,
А он вскричал: «О нет, клянусь,
К поэту в сеть не попадусь!
Вот так мою сумели мать
И Марса некогда поймать.[299]
Но есть ведь крылья у меня!»
И упорхнул. С того-то дня
Я заманить его не мог,
Хоть столько хитростей привлек.
Вот холодок в стихи проник:
Сбежал Амур, а я — старик…
К ПЕНСХЕРСТУ[300]
Ты, Пенсхерст, не из мрамора сложен.[301]
Нет у тебя ни блещущих колонн,
Ни крыш, горящих светом золотым,
Ни фонаря, чтоб похваляться им.
Ты только дом, обычный старый дом,
И зависти не вызовешь ни в ком.
Ты радуешь иным — землей, водой,
И воздухом, и лесом пред собой.
Твой лес дарит охотнику услады,
А на холме твоем живут дриады,[302]
Пирует Бахус[303] там, а с ним — и Пан[304]
Под сенью буков, посреди полян.
Там древо выросло[305] — великий житель,
И музы все нашли себе обитель.
Его кора изрыта именами 
