Как и при встрече. И давайте с вами
Печальных слов под лунными лучами
Не говорить, чтоб не спугнуть свободу,
И пусть наш пир вершится до восхода.
ЭПИГРАММЫ
АЛХИМИКАМ
Вам тайный путь к обогащенью ведом? —
Что ж ходит нищета за вами следом!
МИЛОРДУ-НЕВЕЖДЕ
Ты мне сказал, что быть поэтом — стыд!
Пусть прозвище тебе отныне мстит![287]
ВРАЧУ-ШАРЛАТАНУ
Асклепию[288] был жертвуем петух
За исцеленье. — Я же сразу двух
Тебе дарую, если сам уйдешь
И на меня недуг не наведешь!
НА СТАРОГО ОСЛА
Осел с супругой держится аскетом,
Живя с чужими женами при этом.
О СМЕРТИ
Кто, вспомнив смерть, дрожит, как лист осенний, —
Тот, видно, слабо верит в воскресенье!
ЭПИТАФИЯ НА МОЮ ПЕРВУЮ ДОЧЬ[289]
Здесь почиет малютка Мэри.
Нет для меня страшней потери.
Но надо меньше горевать:
Бог дал ее, бог взял опять.[290]
В шесть месяцев сойдя в могилу,
Она невинность сохранила.
Ее душа — уже в раю
(Взяла на небо дочь мою
Мать божья волею своей),
А здесь, разъединившись с ней,
Внутри могильного предела
Лежать осталось только тело.
ДЖОНУ ДОННУ[291]
Донн! Полюбив тебя, и Феб и музы
Расторгли с прочими свои союзы.
Плод молодого твоего труда
Стал образцом и будет им всегда.
Твоим стихам прекрасным нет числа,
Для них мала любая похвала!
Язык твой и искусство, без сомненья,
С любым твореньем выдержат сравненье.
Тебя я восхвалять и впредь готов,
Но в мире нет тебя достойных слов!
МОЕМУ ПЕРВОМУ СЫНУ[292]
Прощай, мой Бенджамин.[293] Вина моя
В том, что в твою удачу верил я.
Ты на семь лет был ссужен небом мне,
Но нынче оплатил я долг вполне.
Нет, не рыдаю я. Рыдать грешно
О том, что зависть вызывать должно.
Нам всем придется скоро в мир теней
Уйти от плоти яростной своей.
И если горе не подточит силы,
То старость доведет нас до могилы.
Спи, сын мой! Схоронил здесь, без сомненья,
Бен Джонсон лучшее свое творенье
И клятву дал: столь сильно, как его.
Не полюбить вовеки никого.
УИЛЬЯМУ КЭМДЕНУ[294]
Кэмден, почтенный муж! За все, что знаю,
За все, что я собою представляю,
Я у тебя в долгу, как и страна, 
