Скорей ты возвестишь, как звездочет,
Кого инфанта мужем наречет,[129]
Или один из астрологов местных
Объявит, зная ход светил небесных,
Какие будут через год нужны
Юнцам безмозглым шляпы и штаны, —
Чем скажешь ты, пред тем как нам расстаться,
Куда и с кем теперь пойдешь шататься.
Не думаю, чтоб бог меня простил,
Ведь против совести я согрешил.
Вот мы на улице. Мой спутник мнется,
Смущается, все больше к стенке жмется
И, мной прижатый плотно у ворот,
Сам в плен себя покорно отдает.
Он даже поздороваться не может
С шутом в шелках, разряженным вельможей,
Но, жаждой познакомиться палим,
Он шлет улыбки сладостные им.
Так ночью школьники и подмастерья
По девкам сохнут за закрытой дверью.
Задир и забияк боится он,
Отвешивает низкий им поклон,
На прочих он готов с презреньем фыркать,
Как конь на зрителей с арены цирка.[130]
Так безразличен павиан иль слон,[131]
Хотя бы короля увидел он!
Вдруг олух заорал, меня толкая:
«Вон тот юнец! Фигура-то какая!
Танцор он превосходнейший у нас!» —
«А ты уж с ним готов пуститься в пляс?»
А дальше встреча и того почище:
Дымит из трубки некто табачищем,
Индеец, что ли. Я шепнул: «Пойдем!
А то мы тут в дыму не продохнем!»
А он — ни-ни! Вдруг выплыл из-под арки
Павлин какой-то пестроцветно-яркий,
Он вмиг к нему! Ужели он сбежит?
Да нет, поблеял с ним и вновь бубнит:
«Вся знать стремится вслед за сим милордом,
К нему за модами спешит весь Лондон,
Придворных лент и кружев он знаток,
Его авторитет весьма высок!»
«Скорей актерам нужен он на сцене…
Стой, почему дрожат твои колени?» —
«Он был в Европе!» — «Где ж, спросить решусь?» —
«Он итальянец, или нет — француз!» —
«Как сифилис?»[132] — промолвил я ехидно,
И он умолк, обиделся, как видно,
И вновь к вельможам взоры — в пику мне…
Как вдруг узрел свою любовь в окне!
И тут мгновенно он меня бросает
И к ней, воспламененный, поспешает.
Там были гости, дерзкие на вид…
Он в ссору влез, подрался, был избит
И вытолкан взашей, и две недели
Теперь он проваляется в постели.
САТИРА III. О РЕЛИГИИ[133]
Печаль и жалость мне мешают злиться,[134]
Слезам презренье не дает излиться;
Равно бессильны тут и плач, и смех,
Ужели так укоренился грех?
Ужели не достойней и не краше
Религия — возлюбленная наша,
Чем добродетель, коей человек
Был предан в тот непросвещенный век?[135] 
