А не словесна — я в залог принес
Жемчужины моих замерзших слез —
Бери, ступай неспешною стопою,
К Пегасову направься водопою[532]
И на горе раздвоенной узри
Священных дев,[533] которых трижды три,
И осуши стыда и гнева чашу
За братью прорицательскую нашу,
И, опьянев, кляни хромых, слепых
Балладников, коверкающих стих,
Присвоивших твои алтарь и имя;
О, преврати их чарами своими —
Вон тех в лягушек, а вот этих в змей,
Таких-то — в крыс, а этаких — в свиней,
Чтоб их обличье стало так отвратно,
А сущность даже глупому понятна.
Последний поцелуй! Теперь иди;
И я пойду, храня тебя в груди,
Хотя не ты даруешь вдохновенье
Для проповеди горнего ученья,
А муза новая.[534] Но ты — мой друг,
Так будь во мне готова к сим заботам,
Служанка, облеченная почетом.
Благотворящих благость вводит в рай;
Наш труд — венец земных трудов. Прощай.
СИЛЬВИИ, С ПРИГЛАШЕНИЕМ ВЕНЧАТЬСЯ
Ну — под венец! И спать друг возле друга.
Счастливей кто супруги и супруга?
Твои часы стоят, мои спешат,
Но ведь ничьи не повернешь назад.
Что ж, Сильвия, гони свои сомненья,
Любви правдивой чужды промедленья.
К мольбам безумца преклони свой слух.
Любить иль мудрой быть — одно из двух.
Генри Воэн{11}
ВОЗРОЖДЕНИЕ[535]
В цепях — и все ж мне удалось
Бежать весной,
И весь в цветенье, полон роз
Был путь передо мной;
Но ветер, хладно-жгуч,
Цветы мертвил,
И грех покровом черных туч
Мой бедный ум обвил…
Обман! Весной назвать нельзя
Сих вихрей бег!
Меня нагорная стезя
Вела сквозь лед и снег;
Так пилигрима глаз
С надеждой ждет,
Чтоб ширь небес отозвалась,
Но, плача, дождь идет…
Я шел и тяжело вздыхал,
Вилась стезя,
И на горе я отыскал
Весы — и в руки взял:
Я взвесил груз скорбей,
Недавних бед,
Но оказалось — тяжелей
Веселье прежних лет!..
Вдруг кто-то крикнул: «Прочь!» — И вдруг
Мне виден стал
Восток прекрасный, свежий луг,
Луг, где Иаков спал:[536]
Нет, не для наших ног — 
