Святые заклятья стиха повторять по утрам.
Лишь те, что свой голод насытят, а жажду зальют,
Слова колдовские пускай говорят и поют.
Когда рассыпает веселые блики очаг,
А в пламени лавра сгорает докучливый мрак,[494]
И подняты тирсы,[495] и песен вакхический зов
Кругами, кругами расходится до полюсов,
И властвует роза,[496] и каждый, кто зван, умащен, —
Тогда пусть читает стихи мои строгий Катон.[497]
СЕБЕ САМОМУ
Молод был, а ныне стар.
Но во мне не стынет жар.
Я могу травой стелиться
И лозой вкруг девы виться,[498]
И в ночи ее согреть,
Чтоб от счастья умереть,
И воскреснуть (аллилуйя!)
Невзначай от поцелуя.
Ничего, что стар поэт, —
Страсть моложе наших лет.
ЗАВЕЩАНИЕ РОБИНУ-РЕПОЛОВУ[499]
Когда умру, да не сочти трудом
Укрыть меня травой и свежим мхом.
Пускай мой Робин мне подарит пенье,
Пока справляют нимфы погребенье!
И зазвучит в листве — на верхнем «до» —
«Здесь Робин Геррик свил себе гнездо!»
ВСЕ КРУШИТСЯ И УМИРАЕТ
Все временем крушится: видит лес
Расцвет и гибель всех своих древес.
Столетний исполин, снискавший славу
Властителя всея лесной державы, —
Всемощный дуб — и тот, придет пора,
Склонится и — падет без топора.
ПЛЕНИТЕЛЬНОСТЬ БЕСПОРЯДКА[500]
Небрежность легкая убора
Обворожительна для взора:
Батиста кружевные складки
В прелестно-зыбком беспорядке,
Шнуровка на корсаже алом,
Затянутая, как попало,
Бант, набок сбившийся игриво,
И лент капризные извивы,
И юбка, взвихренная бурей
В своем волнующем сумбуре,
И позабытая застежка
Ботинка — милая оплошка! —
Приятней для ума и чувства,
Чем скучной точности искусство.
ПРОРОЧЕСТВО НАРЦИССА
Когда нарцисс, едва живой,
К земле клонится головой,
Я думаю: «Вот жребий мой:
Сперва поникнет голова,
Потом предъявит смерть права —
И надо всем взойдет трава».
СЛЕЗА, ПОСЛАННАЯ ЕЙ ИЗ СТЭНЗА[501]
Беги, поток струистый,
С моей слезою чистой.
Скорее! к той,
Что взглядами пленяет,
Молчит и убивает
Своею немотой.
Вон там на берегу
Сидит она в кругу 
