Именно из-за них и разразилась страшная ссора. Мы были несказанно рады тому, что вновь обрели свободу. Но многие не хотели брать на душу такой грех, как убийство. Одно дело – напасть на солдат, вооруженных мушкетами, и совсем другое – хладнокровно наблюдать, как убивают беззащитных людей. Восемь человек, включая меня – пять заключенных и три моряка, – сказали, что мы не желаем на это смотреть. Но это не тронуло Прендергаста и тех, кто был на его стороне. Единственный наш шанс обезопасить себя, говорил он, не оставлять никаких следов. Он не допустит того, чтобы в живых остался хоть один человек, который потом распустит язык, сидя на месте свидетеля в суде. Мы уже было подумали, что нам придется наблюдать за ужасным зрелищем, но в конце концов он заявил, что, если угодно, мы можем взять шлюпку и отправиться восвояси. Все сразу согласились на его предложение, потому что уже были сыты по горло своими кровавыми похождениями. К тому же мы чувствовали, что дальше будет еще хуже. Каждый получил по комплекту одежды, вдобавок на всех нам дали бочку воды, два бочонка поменьше – один с солониной, другой с печеньем – и компас. Прендергаст бросил в шлюпку карту и велел говорить всем, что мы моряки, потерпевшие кораблекрушение под 15 градусами северной широты и 25 градусами западной долготы. Затем он перерубил фалинь, и мы отплыли.
А теперь я перехожу к самой удивительной части этой истории, мой дорогой сын. Во время мятежа паруса были убраны, но теперь, когда мы покинули корабль, моряки вновь подняли их и, так как с севера на восток дул легкий бриз, барк постепенно начал удаляться от нас. Шлюпка плавно покачивалась на тихих волнах, то вздымаясь, то опускаясь. Эванс и я, самые образованные из пассажиров лодки, размышляли над картой, решая, на какой берег нам лучше взять курс. Вопрос был не из легких, потому что острова Зеленого Мыса лежали милях в пятистах к северу от нас, а побережье Африки – примерно в семистах милях к востоку. В конце концов, так как ветер, похоже, сменялся на северный, мы подумали, что Сьерра-Леоне, возможно, станет для нас самым лучшим пристанищем, и обратили свои взоры на север. Барк, повернутый к нам правым бортом кормы, уже почти скрылся за линией горизонта. Но вдруг, бросив последний взгляд на корабль, мы увидели, как вверх взметнулся черный столб густого дыма, он навис над горизонтом, словно огромное уродливое дерево. Несколько секунд спустя воздух сотряс грохот, подобный грому, и, когда дым рассеялся, стало видно, что от «Глории Скотт» не осталось и следа. В то же мгновение мы развернули лодку и что есть сил начали грести туда, где все еще клубилась легкая дымка, обозначая место катастрофы.
Прошло много времени, прежде чем нам удалось добраться до цели. Сначала нас одолевал страх, что мы прибыли слишком поздно и уже не сможем никого спасти. Расколотая шлюпка, несколько ящиков и обломки рангоута[92], которые покачивались на волнах, ясно указывали на то место, где затонул корабль, но, казалось, никто не остался в живых. В отчаянии мы уже было собрались покинуть место крушения, как вдруг раздался крик о помощи и в отдалении мы увидели человека, который держался на воде, распластавшись на доске от обшивки. Когда мы взяли его на борт, оказалось, что это молодой моряк по имени Хадсон. У него были сильные ожоги, и он был так изможден, что нам пришлось ждать до следующего утра, пока он нашел в себе силы рассказать о произошедшем.
Выяснилось, что, после того как мы уплыли, Прендергаст и его приспешники все же решили казнить пять оставшихся в живых пленников: двух надзирателей расстреляли и выбросили за борт, так же поступили с третьим помощником капитана. Затем Прендергаст спустился вниз и своими собственными руками перерезал горло бедняге доктору. Оставался только первый помощник капитана, отважный и энергичный человек. Когда он увидел, что к нему с окровавленным ножом в руке приближается заключенный, он сбросил с себя веревки, которые каким-то образом умудрился развязать, ринулся по палубе и спрыгнул в трюм.
Дюжина узников, спустившихся в трюм с пистолетами, чтобы найти его, обнаружили его с коробком спичек в руках подле открытой бочки с порохом – таких на корабле было около сотни. Он поклялся, что взорвет все и вся, если они посмеют его хоть пальцем тронуть. Через мгновение прогремел взрыв, правда, Хадсон считал, что виной всему была не спичка, а выстрел: кто-то из заключенных, по-видимому, целился в помощника капитана, но промахнулся. Как бы там ни было, это был конец «Глории Скотт» и шайки, которая захватила командование на этом корабле.
Ну что ж, я кратко изложил тебе те страшные события, в которые я оказался вовлечен, мой дорогой мальчик. На следующий день нас подобрал бриг «Хотспур», направлявшийся в Австралию. Мы без труда убедили капитана, что мы люди, которым удалось спастись после крушения пассажирского корабля. Адмиралтейство объявило, что транспортное судно «Глория Скотт» пропало без вести в море, и ни одного слова не просочилось о его истинной судьбе. После прекрасного плавания «Хотспур» доставил нас в Сидней, где Эванс и я сменили имена и фамилии и отправились на прииски. Там, смешавшись с толпой людей самых разных национальностей, мы легко избавились от следов своих преступлений и забыли о том, кем были на самом деле.
Дальше можно и не рассказывать. Мы процветали, ездили по миру, вернулись на родину под видом обычных богатых жителей английских колоний и купили себе поместья. Более двадцати лет мы жили спокойной, размеренной жизнью, стараясь приносить при этом пользу другим людям. Мы надеялись на то, что наше прошлое навеки предано забвению. Представь же себе мои чувства, когда в моряке, приехавшем к нам, я тут же узнал человека, которого мы взяли на борт своей шлюпки! Ему как-то удалось выследить нас, и он решил сделать свое существование безбедным, живя за счет наших грехов. Теперь ты должен понять, почему я старался не спорить и не ссориться с ним, и хоть в какой-то мере осознать, какие страхи обуревают меня теперь, когда он уехал от меня и направился к другой своей жертве, изрыгая проклятия и угрозы».
Далее следуют неразборчивые слова, по-видимому, выведенные трясущейся рукой:
«В зашифрованной записке Беддоус пишет о том, что Хадсон все рассказал. Милостивый Боже, спаси наши души!»
Такую историю я прочел молодому Тревору тем самым вечером. И я думаю, Уотсон, вполне естественно, что при сложившихся обстоятельствах этот рассказ взволновал его до глубины души. Мой славный друг был просто убит горем, он даже покинул Англию и уехал на чайные плантации в Тераи. Насколько я знаю, сейчас он неплохо там живет. А что касается моряка и Беддоуса, то ни об одном из них ничего не было слышно с того самого дня, когда была написана записка с предупреждением. Они оба бесследно исчезли, не оставив и следа. Причем в полицию никто не обратился, так что Беддоус, как выяснилось, поверил пустой угрозе, которую Хадсон так и не осуществил. По слухам, кто-то видел, как Хадсон шнырял по окрестностям, и, как считает полиция, он разделался с Беддоусом и сбежал. У меня же по этому вопросу прямо противоположное мнение. Мне кажется гораздо более вероятным то, что Беддоус, поверивший в предательство Хадсона и доведенный до отчаяния, отомстил ему и покинул страну, прихватив с собой немало денег. Вот все вещественные доказательства по этому делу, доктор, и если они представляют хоть какую-то ценность для вашей коллекции, то можете считать, что они в вашем распоряжении.
Обряд дома Месгрейвов
В характере моего друга Холмса меня часто поражала одна странная особенность: хотя в своей умственной работе он был точнейшим и аккуратнейшим из людей, а его одежда всегда отличалась не только опрятностью, но даже изысканностью, во всем остальном это было самое беспорядочное существо в мире, и его привычки могли свести с ума любого человека, живущего с ним под одной кровлей.
Не то чтобы я сам был безупречен в этом отношении. Сумбурная работа в Афганистане, еще усилившая мое врожденное пристрастие к кочевой жизни, сделала меня более безалаберным, чем это позволительно для врача. Но все же моя неаккуратность имеет известные границы, и когда я вижу, что человек держит свои сигары в ведерке для угля, табак – в носке персидской туфли, а письма, которые ждут ответа, прикалывает перочинным ножом к деревянной доске над камином, мне, право же, начинает казаться, будто я образец всех добродетелей. Кроме того, я всегда считал, что стрельба из пистолета, бесспорно, относится к такого рода развлечениям, которыми можно заниматься только под открытым небом. Поэтому когда у Холмса появлялась охота стрелять и он, усевшись в кресло с револьвером и патронташем, начинал украшать противоположную стену патриотическим вензелем «V.R.»[93], выводя его при помощи пуль, я особенно остро чувствовал, что это занятие отнюдь не улучшает ни воздух, ни внешний вид нашей квартиры.
Комнаты наши были вечно полны странных предметов, связанных с химией или с какой-нибудь уголовщиной, и эти реликвии постоянно оказывались в самых неожиданных местах, например, в масленке, а то и в еще менее подходящем месте. Однако больше всего мучили меня бумаги Холмса. Он терпеть не мог уничтожать документы, особенно если они были связаны с делами, в которых он когда-либо принимал участие, но вот разобрать свои бумаги и привести их в порядок – на это у него хватало мужества не чаще одного или двух раз в год. Где-то в своих бессвязных записках я, кажется, уже говорил, что приливы кипучей энергии, которые помогали Холмсу в замечательных расследованиях, прославивших его имя, сменялись у него периодами безразличия, полного упадка сил. И тогда он по целым дням лежал на диване со своими любимыми книгами, лишь изредка поднимаясь, чтобы поиграть на скрипке. Таким образом, из месяца в месяц бумаг накапливалось все больше и больше, и все углы были загромождены пачками рукописей. Жечь эти рукописи ни в коем случае не разрешалось, и никто, кроме их владельца, не имел права распоряжаться ими.
