Джон Ченси – Дорогой парадокса (страница 52)

— Привет, Джейк, — сказал Сэм.

Он сидел за обеденным столом вместе с Джоном и Зоей и уплетал рогалики с кофе. Он встал из-за стола с той улыбкой, которая всегда жила в моей памяти. Его лицо было лицом моего отца, но это было то лицо, которого я не видел с детства, потому что человеку, который шел ко мне с распростертыми объятиями, было около тридцати пяти. Волосы были темно-каштановыми, почти черными, глаза — карими. Он был приблизительно шести футов росту (что-то в последнее время я слишком часто использую эту древнюю систему мер), плюс-минус дюйм или два. Линия челюсти была сильной, широкие плечи расправлены, а руки и ноги, в точности, как у меня, слегка крупнее, чем надо. Рот был энергично сжат, подбородок слегка раздвоен. Нос, прямой и тонкий, достаточно крупный, но не уродливый. Привлекательный мужчина. Он был одет в рабочий костюм — блузу и брюки — немаркого серого цвета с черным поясом и черными сапогами.

Он обнял меня, а я не мог говорить. Хотя Кларк сделал все, чтобы меня успокоить и приготовить, очень мало что можно сделать, чтобы в такой ситуации уберечь человека от самого большого потрясения в его жизни.

— Сын, — сказал он, — как же хорошо снова с тобой увидеться.

— Отец, — наконец прохрипел я.

Я положил голову ему на плечо и зажмурил глаза, чтобы не разрыдаться.

Мне кажется, на несколько минут у меня просто поехала крыша. У меня было совершенно потрясенное состояние. Я не помню, что говорилось в этот момент, кто что говорил, но рано или поздно я заметил Прима, который стоял немного в стороне, с удовлетворением и одобрением наблюдая за происходящим.

— Рад видеть вас снова! — сказал он бодро.

Я кивнул и оглянулся по сторонам. Рагна и Они сидели за столом вместе с Зоей и Джоном. Рагна улыбался, его широкие розовые глаза сияли. Зоя радостно мне улыбалась. Джону, казалось, было скучно: еще одно чудо — ну и что?

Дарла стояла в стороне. Она наконец подошла и сказала:

— Ну, вот мы и встречаемся во плоти.

— Иди сюда, Дарла, солнышко, — сказал Сэм, и они обнялись.

Я не мог отпустить Сэма, не мог отказаться от ощущения его реальности под пальцами. Если бы я не привык к тому, что личность Сэма все время со мной, пусть в бестелесном виде, то зрелище его ожившего наверняка заставило бы мое сердце остановиться, и я бы помер прямо как есть, на глазах у всех.

А так я просто-напросто с большим трудом восстанавливал дар речи.

— Как… как вы это сделали? — я уставился на Прима.

— Искусственное тело — это ничего удивительного, и никакого чуда тут нет, — ответил он. — Проблема состоит как раз в том, чтобы добиться полной совместимости и взаимодействия между этим телом и мозгом, который его контролирует. В данном случае такой мозг представлял собой Влатузианскую матрицу личности. Вы прекрасно понимаете, какие возможности собраны на этой планете. Я просто использовал те, которые были нужны для выполнения этой работы. Мне кажется, мы вполне преуспели. Вы согласны, Сэм?

— Еще бы! — Сэм ударил себя в грудь. — Я еще никогда не чувствовал себя так хорошо, — он повернулся ко мне. — Мне сказали, что это совсем не обычное, заурядное человеческое тело.

— Нет, — отозвался Прим. — У него нет кое-каких тонкостей биохимического цикла человеческого тела — даже наука в самом расцвете не может сравниться с гением Создателя. Например, Сэм никогда не сможет иметь, скажем, еще одного сына и вообще никакого потомства. Но у его тела есть и ряд преимуществ. Сэм никогда не постареет. Он не будет болеть…

— Но я не бессмертен, — ответил Сэм.

— Нет, не бессмертны, — сказал Прим, подходя к нам. — Я предлагал Сэму сказать ему примерное количество лет, на которое рассчитано это тело, но он не хотел и слышать.

— Даже если это и миллион лет или только неделя, — ответил Сэм, — мне не хотелось бы знать. Пусть меня живьем черти заберут, если я собираюсь прожить свою вторую жизнь, подсчитывая, сколько дней мне осталось. Так жить нельзя.

— Я понимаю и согласен с этим, — сказал Прим.

Я спросил:

— Как вам удалось сделать так, чтобы его тело выглядело точно так же, как и его бывшее?

— Создание внешнего облика потребовало нескольких источников — но главным среди них была трехмерная фотография, где вы стоите с Сэмом. Она занесена во вспомогательные банки памяти компьютера. Вы знали, что она там?

Я сказал:

— Да, мне помнится, я велел несколько старых фотографий перевести в пикселы и сохранить в памяти компьютера.

— Помогли нам и ваши воспоминания о Сэме, — добавил Прим.

— О'кей, — сказал я смущенно и довольно нелепо, словно мы с ним говорили о погоде. Я уселся и налил себе чашку кофе. Я не мог оторвать глаз от Сэма, который уселся за стол и отхлебнул из своей чашки.

Он подмигнул мне.

— Кто говорит, что однова живем?

— Сэм, а у тебя был выбор, воплощаться или нет? — спросил я.

— Только не тогда, когда меня вытаскивали из тяжеловоза. Когда я пришел в себя, то понял, что меня загружают в какой-то странный компьютер… мне так показалось, — Сэм посмотрел на Прима, ища подтверждения своим словам.

— Это по сути и был компьютер, — отозвался Прим.

— Как бы там ни было, — продолжал Сэм, — я был в контакте с нашим любезным хозяином, и он спросил меня, не хочу ли я присоединиться к Кульминации. Я сказал спасибо, но что-то не хочется. Он тогда спросил меня: ладно, пусть так, но как насчет нового тела? И я ответил: конечно, почему бы не попробовать?

Я рассмеялся.

— Конечно, почему бы и нет.

— Я уже стал немного уставать от того, что я тяжеловоз с прицепом. Мне нравится быть человеком куда больше.

— Не могу тебя винить. Но то, как ты пропал из машины, меня страшно напугало.

Прим уселся за стол.

— Наши извинения. Но, если бы я сказал вам наши намерения в отношении Сэма, я сомневаюсь, что вы поверили бы мне.

— Можно было бы и рискнуть сказать, — ответил я.

— Я и пытался, — сказал Прим, — и преуспел бы в этом, не покинь вы нас столь внезапно.

Не беря во внимание то, что объяснение Прима хромало на обе ноги — можно было бы спросить, не слышал ли он о том, что связаться можно и по радио, — мне невозможно было на это что-либо ответить. Казалось, что в любом отдельно взятом споре Прим всегда успевает так построить свои аргументы, что он неизменно оказывается на твердой почве, оставляя своего противника в зыбучих песках. Не могу точно сказать, как у него это получалось, но с ним невозможно было просто согласиться, а мне не хотелось спорить с ним заново.

— Где вы были, ребята? — с любопытством расспрашивал Сэм.

Я осмотрелся.

— Как долго нас не было?

— Примерно дней пять, — ответила Зоя. — Мы уже начали волноваться.

Дарла рассказала им, что с нами было, пока мы завтракали.

— Значит, Карл наконец добрался домой, — сказал Сэм. — Ну и хорошо. И мне кажется, что Лори там будет счастлива, — он отодвинул свою чашку и откинулся на стуле. — Представить только, — сказал он ностальгически, — Земля, черт знает в каком времени. Наверное, было на что посмотреть. Тысяча девятьсот шестьдесят четвертый год. Господи, это же за семьдесят лет до моего рождения.

Дарла сменила тему, сказав:

— Не могу никак оправиться от того, насколько же вы двое похожи, — она переводила взгляд с Сэма на меня и обратно. — А то, что вы выглядите примерно на один возраст, делает вас чуть ли не близнецами.

Я хотел было ей ответить, что меня всю жизнь обвиняли в том, что я не сын Сэма, а его клон, когда я сообразил, что забыл про самую важную тему.

— Где, черт побери, Сьюзен и все остальные? — выпалил я.

— Трудно сказать, — ответил Сэм, почесывая иссиня-черную щетину на подбородке. Сколько я помню, борода у него всегда бурно росла. Он посмотрел на Прима. — Ты не хочешь ему сказать, что сказал нам?

— Я бы и рад, — сказал Прим, намазывая маслом рогалик, — но… Джон, не будешь ли добр передать мне джем?

Джон передал ему джем.

— Спасибо. Джейк, Дарла… разрешите сперва вас заверить, что ваши друзья в полном порядке. Они в здравии и благополучии, в счастье и согласии, и все такое. На них не оказывали никакого…

— Ладно, ладно, — резко сказал я. — Я верю вам на слово. Просто скажите мне, где они.

— Это снова выводит на первый план вечную проблему понимания и передачи мыслей. Но давайте я попробую…

— Послушайте, — перебил я его, — я уже начинаю уставать от этих огромных философских барьеров, которые не дают вам ответить адекватно на простейшие вопросы. Например, на вопрос о том, где мои друзья. Они здесь или где-то еще?

Прим перестал даже намазывать джем на рогалик, повернул ко мне голову и спросил:

— Вы хотите их повидать?

— Разумеется.

— Тогда сядьте и успокойтесь.