Джон Браннер – Всем стоять на Занзибаре (страница 84)
Слева от него, коронуя холм, поднимались белые высотки университета. Он долго смотрел на них, любопытствуя про себя, в которой работает Сугайгунтунг. Что могло случиться с таким человеком, чтобы он согласился стать ширмой для государственной пропаганды? Долговременное давление, конечно, способно сломать даже гения, чье независимое мышление легло в основу многолетнего процветания его страны.
Только теперь он наглядно увидел то, о чем читал, что ему говорили и что он как будто понимал, но чем так и не проникся. Его пронзило ощущение, сходное тому, какое он испытал, гуляя по ночному городу, который считал своим, и вдруг обнаружил, что одно его присутствие способно разжечь уличные беспорядки.
Раскиданное по ста с чем-то островам, что, в общем, немалое жизненное пространство, население Ятаканга насчитывало двести тридцать миллионов человек. В среднем более двух миллионов на остров, а это означало, что перед ним один из самых перенаселенных регионов земного шара. И отсюда ему видны стали толпы.
Даже склоны Дедушки Лоа щетинились островерхими крышами, между которыми петляли и спускались к морю дороги.
Ему вспомнился постулат Чада Маллигана о давлении, под которым граждане Древнего Рима решали, что присоединиться к кастрированному жречеству Кибелы будет самым легким выходом, и его передернуло. Перед ним был современный эквивалент: как же велико должно быть давление, чтобы люди решали, будто добывать себе пропитание на склонах действующего вулкана лучше, чем перебраться на безопасное расстояние от возможного извержения?
Голос позади него негромко произнес:
– Мистер Хоган!
Повернувшись, он увидел все того же чиновника.
– Директор Кетенг вас сейчас примет, – сказал ему мужчина.
Директор Кетенг оказался дородным мужчиной с ледяными манерами, который сидел за грозной батареей коммуникационного оборудования, словно решил обрамить себя всеми возможными атрибутами, положенными патрону передачи информации. Дональду подумалось, что Бранвен была права: правительству Солукарты, сколько бы оно ни боролось с суевериями, удалось только перенести эти суеверия с неодушевленных идолов на живых – и способных ошибаться – людей. Этот кабинет был фактически часовней божества не новостей, но того, что позволялось знать людям.
Повинуясь отрывистому жесту, Дональд сел напротив Кетенга.
– Вы говорите по-ятакангски?
– Немного.
– Среди американских студентов этот язык непопулярен. Почему вы его выучили?
Дональд подавил желание удушить этого чванливого дурака шнурами его же собственных многочисленных телефонов и, насколько мог мягко, сказал:
– У меня была возможность изучать неиндоевропейский язык, и я выбрал ятакангский, потому что мне говорили, что он очень труден.
– У вас не было особого интереса к Ятакангу?
– В колледже я специализировался на генетике, – Дональд импровизировал на ходу, – а величайший из ныне живущих генетиков – ваш соотечественник. Это стало решающим фактором.
Но на лесть чиновник не поддался, только пожал плечами.
– Вы никогда раньше здесь не бывали. А теперь приехали, и не слишком-то – так прямо скажем – спешили. Поскольку вы специалист по генетике, вас, несомненно, привлекли новости о нашей программе оптимизации.
– Да, это так. Общественный интерес, который вызвало в нашей стране ваше заявление, застал моих нанимателей врасплох, поэтому прошло довольно много времени, прежде чем они приняли решение послать меня сюда. Но…
– Ваши соотечественники не верят в правдивость нашего заявления, – категорически отрезал Кетенг. – Сами вы верите?
Дональд помедлил.
– Надеюсь, то, о чем вы говорили, осуществимо, – наконец сказал он. – Однако профессор Сугайгунтунг уже много лет не публикует ничего о своей текущей работе, поэтому…
– Он занят секретными исследованиями для правительства, – оборвал его Кетенг. – Исследования подобного рода в вашей стране обычно бывают двух типов: либо они ведутся для того, чтобы одна корпорация могла получить прибыль большую, чем ее конкуренты, и у вас есть шпионы, зарабатывающие себе на жизнь тем, что выведывают тайны компаний и продают их другим фирмам, либо они связаны с разработкой все более эффективных методов убивать. У нас исследования ведутся, дабы повысить эффективность того, какими рождаются дети и как они становятся разумными взрослыми, способными принести все большую пользу своей отчизне. Вам есть что-либо сказать об этих противоположных подходах?
– Как генетик я не могу не восхищаться программой, о которой вы объявили, и репутация профессора доктора Сугайгунтунга – далеко не последний пункт в ряду важных гарантов ее будущего успеха.
Дональд понадеялся, что такой двусмысленный ответ не выдаст ярости, какую вызвал у него пренебрежительный тон Кетенга.
– Мне ясно, что вы, как и все американцы, не одобряете существования людей, которые во всех отношениях лучше вас, – проворчал Кетенг. – Но поскольку ваш народ наконец снизошел до того, чтобы обратить внимание на наш эпохальный прорыв, мне надлежит способствовать вам в донесении до него фактов. Сейчас я выдам вам удостоверение, по которому вы сможете пользоваться правами, по закону положенными иностранным репортерам, письмо к врачам Университета патриотизма, чтобы операцию по стерилизации вам провели бесплатно, и программу пресс-конференций, назначенных на следующую неделю. Хотели бы вы перед уходом задать еще какие-то вопросы?
– Мне было поручено попытаться при первой же возможности взять интервью лично у профессора Сугайгунтунга, – сказал Дональд.
– Профессор слишком занят, у него нет времени на болтовню с иностранцами, – отрезал Кетенг. – Однако если вы заглянете в данную вам программу, то увидите, что он должен выступить на пресс-конференции, назначенной на послезавтра. Тогда вам представится шанс задать ему свои вопросы вместе с остальными корреспондентами.
Дональд, чье терпение все больше и больше истощалось от целенаправленных колкостей, готов был взорваться.
– И чем же так занят Сугайгунтунг? – спросил он. – Ни один ученый в здравом уме не позволит себе выйти со своей программой на публику, не закончив всех предварительных исследований. Как раз такие вещи и заставляют людей подозревать, что работа не завершена, что заявление сплошь преувеличение, если не чего похуже.
– Не сомневаюсь, – с нажимом и иронично ответил Кетенг, – что именно такой доклад вас проинструктировали послать для просвещения ваших соотечественников. Вам, американцам, не хватает проницательности. Пойдите в университетскую клинику и сами увидите, чем мы в Ятаканге «так заняты»! Мы не опустились до декаданса, который заставляет вас мыслить в категориях завершенной работы и отдыха. Наши планы обеспечат нас работой на несколько поколений вперед, и все потому, что мы не приемлем понятие «достаточно хорошо». Мы стремимся к совершенству. И профессор разделяет эту точку зрения. Это все?
Разумнее всего, конечно, воспринимать официальные советы как приказы. Кетенг велел ему пойти в университетскую клинику и самому ее осмотреть, раз уж ему все равно надо туда для принудительной операции. Сразу по выходу из здания он подозвал риксу и объяснил, куда ему нужно попасть.
Худому и жилистому велосипедисту пришлось тащить повозку в гору, но он продвигался бы медленно, даже если бы дорога спускалась с крутого склона. Все ведущие к университету улицы были запружены людьми. С контингентом учащихся в шестьдесят тысяч человек Университет патриотизма был учебным заведением внушительного масштаба, но тут, как с интересом заметил Дональд, были не сплошь студенты. Здесь были люди всех возрастов – от подростков до почти древних старцев. Стариков в толпе было видно по тому, как окружающие образовывали вокруг них импровизированную живую стену, чтобы оттеснить напирающих. Традиция почитания старости тут была еще жива.
Некоторое время спустя, пока рикса полз в толчее, Дональд начал спрашивать себя, а есть ли тут вообще студенты. Немногие замечания, какие он сумел сколько-нибудь ясно расслышать (ему не хотелось высовываться из повозки и европеоидной внешностью привлекать к себе внимание), навели его на мысль, что это приезжие с других островов. Тогда правительственные заявления о полной поддержке генетической программы в народе небезосновательны, ведь на полторы мили, которые пока преодолел его рикса, скопилось, наверное, тысяч десять-двенадцать человек.
А еще он увидел рассеянных тут и там усталых и удрученных юношей и девушек, которые несли плакаты с лозунгами, и на всех до единого стояло имя Сугайгунтунга.
Впереди улица упиралась в стену, ограждающую территорию университета: семифутовый барьер из чисто-белого камня, украшенный стилизованными завитками и черточками ятакангской каллиграфии, – здесь, как арабские письмена в Египте, ее широко использовали для украшения фризов на всех общественных зданиях. Расцвеченные износостойкой эмалью красного, синего, зеленого и белого цветов долговечные свидетельства величия Ятаканга и мудрости маршала Солукарты преграждали путь любопытным.