Джон Браннер – Всем стоять на Занзибаре (страница 70)
– Дайте мне ваш паспорт, – продолжал мужчина в комбинезоне, переходя на ятакангский.
Из штемпельной коробочки он извлек самоклеящийся ярлык, который налепил на переднюю обложку паспорта.
– Вы это сможете прочесть, да? – сказал он, снова вернувшись на английский и показывая наклейку Дональду.
Там говорилось, что если владелец паспорта в течение ближайших двадцати четырех часов не явится в больницу на обратимую операцию по стерилизации, его заключат в тюрьму сроком на один год и депортируют с конфискацией всего имущества.
Пилюля на вкус была сплошь пыль и пепел, но ему пришлось ее проглотить, а вместе с ней и почти неконтролируемую ярость при виде ликования, с которым узкоглазые недоноски наблюдали за унижением белого человека.
Прослеживая крупным планом (18)
В дни моей молодости
Виктор Уотмог выждал, пока за его женой Мэри не закроется дверь ванной комнаты, потом еще немного, пока раздастся плеск воды, означавший, что она легла в ванну. Потом пошел к телефону и дрожащими пальцами набрал номер.
Ожидая соединения, он слушал тихий шорох ветра в листве деревьев возле дома. Его воображение превратило перестук веток по крыше в барабанный бой, под который, словно муравьи на марше, чужие дома вползали на гребень холма, на который выходили его окна. Они оккупировали дальний склон точно армия, окопавшаяся перед штурмом высоты, которую все равно невозможно защитить. Еще несколько лет, и элегантная вилла посреди холмистой равнины, куда он вынужденно удалился на покой, попадет в окружение. Он скупил, сколько смог, окрестной земли, ведь когда на горизонте показались застройщики, никто из его соседей не упустил свой шанс получить баснословную прибыль и продать свои участки за ту сумму, какая ему по карману. Но кто теперь купит у него эту пустую землю, если не те самые застройщики, которых он так ненавидит?
Он мрачно нахмурился, представив себе, как по застроенному району слоняются по ночам банды буйных подростков и бьют окна, как мальчишки лазят к нему через забор за яблоками, вытаптывают его любовно ухоженные клумбы и растаскивают блестящие, как драгоценности, голыши из сада камней, которые он привез из десятка различных стран.
Ему вспомнился чернокожий мальчик, который однажды забрел к ним в поместье – Виктору было тогда лет восемнадцать, – чтобы украсть яйца. Этот мальчишка больше не возвращался, да и вообще едва ноги унес. Но попробуй только отделать палкой какого-нибудь грязного сорванца в этой новой Великобритании, и уже через час у тебя на пороге будет стоять полицейский с письменным обвинением в нападении, отвечать на которое придется в суде.
Загорелся экран телефона, а в нем засветилось во всем обаянии юных двадцати лет лицо Карен. Внезапно его снова катапультировало в настоящее, и он забеспокоился, а как выглядит на ее экране сам он. Пожалуй, не так уж плохо, заверил он себя: для шестидесяти лет он еще видный мужчина, тело он сохранил жилистое и крепкое, а припорошившая виски и бороду седина только придает ему внушительности.
– О… привет, Вик, – без особого энтузиазма сказала Карен.
Неделю назад он совершил поразительное открытие, которое подорвало его догматичное отвращение к современной Великобритании. В лице – или, точнее, в теле – Карен он открыл, что перебросить мостик через разделяющую поколения пропасть все же возможно. Он познакомился с ней в тихой гостинице в Челтенхэме, в бар которой заскочил выпить после совещания со своими юристами, увлекся разговором с ней и без особой суеты был приглашен наверх в ее номер.
Разумеется, она была не местной. Она училась в Бристольском университете и в эти края приехала на несколько дней, чтобы проверить какие-то древние записи в рамках программы исторических исследований.
Она стала для него откровением: с одной стороны, ее интересовало все, что он мог рассказать о юности, которую провел отчасти в различных школах дома, отчасти в Нигерии, где его семья все цеплялась и цеплялась за свои дома и посты, пока наконец ксенофобия восьмидесятых не сделала их положение невыносимым, с другой стороны – она была прозаичной в том, что касалось секса, поэтому он даже не почувствовал себя неловко из-за собственной ослабевшей потенции. Он был женат уже трижды, но ни с одной из жен – и меньше всего с Мэри – не испытывал такого неподдельного наслаждения.
Может, и правда было что-то, что оправдывало перемены в его мире.
Кашлянув, чтобы прочистить горло, он улыбнулся.
– Здравствуй, Карен! – с грубоватым добродушием сказал он. – Держишься молодцом?
– Ага, спасибо. Немного занята. Экзамены на носу, и вообще жизнь суматошная. Но в остальном все путем. А ты?
– Лучше, чем за многие годы. И надо ли говорить, что этим я обязан тебе? – Он постарался произнести эти слова так, чтобы они прозвучали лукаво и заговорщицки.
Что-то – нет, кто-то! – шевельнулся на плохо сфокусированном фоне в задней части комнаты, где стоял видеотелефон Карен. Размытая человеческая фигура. Виктор ощутил спазм тревоги. Он-то думал, что ему нужно осторожничать из-за Мэри, но почему-то ему не приходило в голову, что скрываться придется и Карен.
– Ну… э… Я вот зачем тебе звоню. Я собираюсь приехать на днях в Бристоль. У меня там есть кое-какие дела. Я думал, что мог бы к тебе заскочить.
Голос – мужской голос – сказал что-то, но микрофон не уловил слов, и Карен бросила говорящему: пусть на минутку «застегнется». Виктор добросовестно добавил это выражение в словарик современных фраз, который решил составить, чтобы не казаться невыносимо древним. Теперь говорят «древний», а не «старомодный» или даже «отсталый»; вместо того, чтобы велеть заткнуться, теперь говорят «застегнись». С добродушной насмешкой приятеля называют теперь «кровосос» или «паршивец», потому что такие эпитеты, как «гад» и «гомик», перестали быть бранными и перешли в разряд описательных. Когда ему было столько же лет, сколько сейчас Карен, нельзя было даже помыслить о том, чтобы отдавать предпочтение людям одного с тобой пола, но, рассказывая о каком-то своем знакомом, она произнесла слово «гей» походя, как если бы говорила, что у него рыжие волосы, и это глубоко его огорчило.
С другой стороны, ей удалось создать впечатление, что отпраздновать свой двадцать первый, возможно, не так уж и плохо: отбрасываешь все бессмысленные предрассудки прошлого века и радуешься миру, принимая его таким, как есть, со всеми его недостатками.
– Ну, боюсь, это будет не слишком удобно, – сказала Карен. – Я же сказала, экзамены на носу…
– Но тебе ведь вредно перетруждаться перед экзаменами, а? Вечером надо расслабиться, это только на пользу. – Виктор постарался произнести это как можно более вкрадчиво и убедительно.
– Да застегнись же, Брайан! – бросила она куда-то в сторону размытой фигуры. – Если вы с Томом не можете вести себя тихо, я вас вышвырну. Извини, Вик, – добавила она, снова поворачиваясь к камере. – Но… Нет, лучше не стоит. Но все равно спасибо.
Застывшее мгновение, полная тишина, которую нарушал только плеск воды: Мэри выбиралась из ванны.
Наконец, Виктор, уже сознавая, что это выходит одновременно глупо и раздраженно, но не в силах справиться с собой, сказал:
– Но почему?!
– Послушай, Вик, мне правда очень, очень жаль. Мне не следовало этого делать, потому что потом я поняла, что ты все раздуешь до небес, а я не могу. И откровенно говоря, не хочу, но даже если бы и хотела, то все равно не смогла. Просто я случайно оказалась в Челтенхэме, где у меня никого знакомых нет, а ты подвернулся, когда мне было одиноко, и был очень-очень милым. И это был очень интересный вечер, мне понравилось слушать о старых временах, особенно то, что ты говорил про Африку, потому что, вернувшись, я смогла рассказать Тому кое-что, чего он не знал, а ведь он родом оттуда…
– Но если ты серьезно это говоришь, то почему бы тебе не?..
– Вик, мне ужасно жаль, честное слово, жаль. Наверное, надо было сразу тебе сказать, но я не знала, как ты среагируешь, а мне не хотелось тебя расстраивать, потому что уйма людей и впрямь немного расстраиваются.
На лице у нее возникло несчастное выражение – он ни за что бы не поверил, что это притворство.
– Понимаешь, я как бы сговорена. Мы живем втроем: я, Брайан и Том, и у нас почти настоящая семья, и я просто не хожу налево, разве что… ну, сам понимаешь – случайность. Я ведь была далеко от дома, копалась в дурацких старых приходских записях. Ну что тут еще скажешь? Было бы очень мило, если бы ты заскочил поздороваться, когда будешь в Бристоле, но ни на что большее не надейся. Это ведь не слишком прямолинейно?
Прошлое мертвенной хваткой сжало мозг Виктора. Всмотревшись в фон за обеспокоенным лицом Карен, он различил две фигуры, после ее требований заткнуться застывшие как на фотографии. Как на размытой, старой фотографии, но общий смысл они передавали верно: двое мужчин, один бледный, другой темный, оба голые по пояс, на плечах у темного – размытая светлая полоса. Иными – недвусмысленными, мучительно болезненными – словами, два парня Карен сидят на чем-то низком, вероятно, на раскладном диване, и один обнимает другого.
И этот «другой» – она только что сама сказала – африканец.
На втором этаже открылась дверь ванной. Механически он выключил телефон и механически от него отошел. Ярость мешала ему сосредоточиться, не давала связно думать. В дверях появилась в купальном махровом халате Мэри и попросила набрать на пульте роботизированного бара комбинацию ее любимого коктейля.