Джон Браннер – Всем стоять на Занзибаре (страница 65)
Общество в целом осталось к полемике экспертов совершенно равнодушным. Для него Салманасар сделался легендой, мифом, фольклорным героем и знаменитостью. Учитывая все это, зачем ему быть еще и разумным?
Через несколько дней после того, как поспешно смонтировали и подключили устройства прямого вербального ввода информации (Салманасар был первым компьютером, у которого хватало резервных мощностей, чтобы оперировать нормальным разговорным английским вне зависимости от диапазона частот в голосе говорящего), один из техников спросил его: «Сал, а сам-то ты что об этом думаешь? Ты сознательная сущность или нет?»
Вопрос потребовал столь долгого анализа – рекордных три четверти минуты, – что спросивший успел испугаться, не произошел ли сбой, но тут раздался ответ:
– По всей видимости, ты не в состоянии определить, является ли данный мной на этот вопрос ответ истинным или ложным. Если я отвечу утвердительно, то как будто нет никакого метода, посредством которого, полагаясь на реперные точки внешнего мира, ты можешь убедиться в верности данного высказывания.
После тревожного ожидания спрашивающий испытал такое облегчение, получив хотя бы столь разочаровывающий ответ, что легкомысленно сказал:
– Так кого же нам спросить, если ты сказать не можешь? Бога?
– Если вы можете с ним связаться, – сказал Салманасар, – то конечно.
(
Режиссерский сценарий (19)
Semper aliquid novi[48]
К немалому своему смятению, Норман осознал, что привольная ниша, какую он создал себе в корпорации, решительно не годилась для того, чтобы справляться с таким шквалом информации, какой обрушился на него теперь. Он вынуждал себя не останавливаться (несмотря на покрасневшие глаза, хрипоту и частые и острые приступы несварения желудка) и уговаривал себя, дескать, эти физические недомогания просто болезнь роста.
Чтобы Бенинский проект стал реальностью, следовало преодолеть три основные преграды. Во-первых, первоначальный романтический ореол ПРИМА поблек, и акционеры начинали избавляться от своих ценных бумаг; разумеется, тем из сотрудников «Джи-Ти», кто был в курсе происходящего, это позволяло скупать их по сниженным ставкам, однако создавало неблагоприятный климат на рынке. Во-вторых, нужно было получить большинство в две трети голосов на общем собрании акционеров. И в‑третьих, президент Обоми сделал решающий шаг, сообщив стране о своей болезни, а значит, время на исходе. Элиу утверждал, что, если он как давнишний личный друг поручится за предлагаемый план, президент его одобрит, но невозможно предсказать, как поведет себя его преемник.
Спешность вынуждала Нормана с Элиу загонять себя до предела, используя невероятную скорость Салманасара. Не удовольствовавшись тем, что за день создавали и уничтожали до полусотни гипотетических сценариев, они начали раздавать контракты экспертам со стороны и выкраивали время, чтобы напрямую обращаться к Салманасару по вопросам, не до конца проясненным в закладываемых программах.
Норману впервые пришлось работать с Салманасаром. В ночь перед тем, как он впервые заговорил с компьютером, ему приснилось, будто он сидит в тюремной камере, стены которой состоят из светло-зеленых «гипотетических» распечаток, которые ему так примелькались. А на следующую ночь после разговора ему приснилось, что Салманасар обращается к нему из его же телефона, его же телевизора, из самого воздуха.
Впрочем, возможностей смотреть сны представлялось немного. Ценой почти истощения он шел в ногу с требованиями, какие ему выставляли. По десятку раз в день его вызывала Старушка Джи-Ти, требуя информации, которую гораздо проще было бы получить, набрав энциклопедическую справочную, но ему удавалось давать приемлемые ответы. На бесконечных конференциях люди спрашивали его мнения или руководства, и он отвечал так же механически, словно сам был вычислительной машиной: без раздумья выстреливал статистическими данными, датами, описывал местные обычаи, излагал фрагменты истории, даже не трудился замаскировать собственное мнение, которое его слушатели принимали на веру так же, как и все остальное.
Он начал чувствовать, что чуть больше нравится самому себе. Под глянцевой профессиональной маской, которую он надел, чтобы прорваться наверх в мире бледнозадых, все же был жив еще человек. А он-то уже почти боялся, что он полый, точно подсвеченная изнутри свечкой тыква на Хеллоуин.
Еще более, чем желание доказать самому себе, что он чего-то стоит, его подстегивали два других стимула.
Одним было восхищение Элиу Мастерсом, который различил в нем прежнем нового человека, когда маска еще плотно сидела на месте, и на эту догадку поставил исход своей успешной карьеры. Норман всегда бережно пестовал систему слухов корпорации: сейчас «по испорченному телефону» доложили, что в случае, если Бенинский проект сработает, Элиу почти с полной уверенностью может рассчитывать стать следующим представителем США в ООН, тем самым вернув себе влияние, какое утратил, когда вместо Дели выбрал Порт-Мей. Но если проект провалится, ему конец.
Второй причиной было простое замешательство. К концу первой недели напряженного планирования он, ни разу не ступив на землю Бенинии, узнал об этой стране больше, чем о любом месте, где когда-либо жил. Поначалу сведения, которые он впитывал как губка, просто накапливались в его голове грудой, в которой ему приходилось рыться, чтобы отыскать нужную информацию. Мало-помалу они становились все более организованными, образовывались взаимосвязи, и в конечном итоге сложился один большой знак вопроса.
Если бы не масса исторических документов, он заподозрил бы тут гигантское очковтирательство. «Все знали» (вот к чему, по сути, все сводилось), что, когда на Африканский континент пришли европейские колониальные державы, племена Экваториальной и Южной Африки пребывали на стадии варварства, о чем свидетельствовала тысяча письменных источников – от кровопролитных набегов Чака Зулу до готовности ряда племен продавать арабским работорговцам собственных детей. «Все знали», что с уходом европейцев все вернулось на круги своя, только еще более усугубленное горечью и негодованием против долгого периода иностранного правления.
Но не в Бенинии. Как сказал Элиу, Задкиил Обоми сотворил чудо, создав африканский эквивалент Швейцарии, упрямо балансируя на канате нейтральности над адом периодически вспыхивающего насилия.
Но как он этого добился? Вот где Норман упирался в глухую стену. Нейтральность Швейцарии основывалась на явных преимуществах: ключевое местоположение, границы, которые изо всех мнящих себя современными аттилами завоевателей имел наглость нарушить только Наполеон (даже нацисты сочли более выгодным оставить Швейцарию в покое), ревниво охраняемая репутация честности в коммерции, которая превратила крохотную страну в международный финансовый центр и сосредоточие высокоточных производств, и нехватка минеральных ресурсов обернулась подлинным благословением.
С Бенинией все наоборот: расположена между двух могущественных стран-соперниц, каждая из которых с радостью пожертвовала бы одну-две армии обременительной неквалифицированной рабочей силы, лишь бы заполучить прекрасный морской порт и речные маршруты через предгорья Модо; экономически нежизнеспособна и держится только за счет постоянной иностранной помощи; далеко не индустриализированная, отсталая до такой степени, что стала исключением даже в Африке.
От размышлений об этих аномалиях у Нормана начинала болеть голова, но он упрямо пробивался вперед, расширяя область запросов, пока исследовательский отдел не прислал ему гневный меморандум, желая знать, какое, черт побери, отношение имеют события первого года по мусульманскому летоисчислению к экономическому проекту двадцать первого века.
Норман смутно чувствовал, что, если бы он смог ответить на этот вопрос, его не ставила бы так в тупик эта захудалая страна.
Однако исследовательский отдел был совершенно прав: бессмысленно углубляться так далеко, ведь письменных свидетельств о том времени не существует. Да и археологических артефактов почти не осталось. С точки зрения Бенинии, раскапывать прошлое было непозволительной роскошью.
Вздохнув, Норман снова стал перебирать уже известное.
«Счастлива та страна, у которой нет истории» – и долгое время местность, позднее названная Бенинией, вполне соответствовала этой поговорке. Ее первое появление на мировой арене пришлось на период расцвета работорговли, когда давление арабов на севере вынудило голайни (этническую подгруппу берберов, мусульман по вероисповеданию и хамитов по языковой группе) уйти на запад мимо Тимбукту к Бенинскому заливу. Там они наткнулись на анклав шинка, подпираемых мандиго с одной стороны и йоруба – с другой.
Соседи давно привыкли обходить шинка стороной, утверждая, будто они могущественные колдуны, способные украсть сердце самого доблестного воина. Голайни подняли их на смех: как правоверные мусульмане они отметали идею колдовства, и, уж конечно, неагрессивные, гостеприимные шинка, у которых даже мысль о рабстве как будто не вызывала гнева, не представляли собой явной угрозы.