Джон Браннер – Всем стоять на Занзибаре (страница 111)

Шаг вперед он сделал после того, как открылась дверь гостиной, но перед тем, как в ней зажегся свет, тем же ножом, которым нарезал мясо, распорол платье Саши. Материал разошелся с приглушенным писком, а кожа вдоль спины от правой лопатки до ягодиц – с воплем. Свет. Чужак, уже отвлекшись от своего поклонения зрелой женственности, пробормотал: хватит, какого хрена…

Филип сказал:

– Что ты делаешь с моей матерью моей матерью моей матерью?

И с каждым повторенным словом раз за разом одинаково дергал правой рукой, в которой по чистой случайности держал очень острый нож для мяса. На третьем повторе чужак закатил глаза, выпучил их и лег на пол, обеими руками зажав истыканный живот.

Высокий визгливый голос звенел, метался между стенами и потолком. Филип выключил слух и задействовал глаза, которые теперь снова привыкали к свету. У двери стояла довольно красивая женщина, правда, уже не первой молодости, но совершенно голая, если не считать лоскутов, которые она к себе прижимала. Не в силах противиться влечению, он подошел к ней, выпустив то, что его рука, кажется, сжимала в этот момент, а когда женщина увернулась от его губ и упорно мерзко разевала рот, он насильно зажал его пальцами. Некоторое время спустя она перестала противиться и позволила ему делать, что он хочет, и сделал он это с большим энтузиазмом, потому что кто-то/когда-то/где-то снова и снова ему не давал по совершенно нелепой причине, дескать, он еще слишком маленький лапушка. Разумеется, я не маленький. Вот сейчас я ведь это делаю, правда?

Но после первого раза радости от нее не было уже никакой поэтому он пошел искать другую партнершу в которой было бы чуть больше жизни и нашел цветную терку которую сцапал в лифте и которая недостаточно громко кричала а потом он попытался заняться тем же с ее белой подружкой ключ от квартиры нашелся в кармане цветной но его застали когда он втаскивал белую обратно в квартиру и стоило ему выйти поискать следующую фузи-вузи его зафьюзили но было уже слишком поздно.

Контекст (26)

Самому себе по случаю моего двадцать первого века

Я создал себя в стерильной больничной палате. Уверен, как и сам я, акт был опрятен и чист. Кровь, боль или экскременты? Я, право, не помню. Я предпочел оттуда свалить И пошел в школу узнать, что я одобряю. Потом я работу нашел, и заработал наличности чуть, И девчонку нашел. Ночами мы занимались любовью. Однажды, наверно, я в прах обращусь, Но эту мысль я гоню от себя. Заботясь о том, чтобы нравиться завтра себе, Тщательно ныне блюду прочтенные мне предписанья: Три свою кожу, чтоб ее запах унять, Тальком присыпь, лосьоном помажь, коль сухая она… Но стоит ее поцарапать – и, МАТЬ ВАШУ, мне больно, кровь из меня идет!

Режиссерский сценарий (38)

За деньги не купишь, но, попросив, получишь даром

– Спасибо, – сказал Чад.

Норман едва поверил своим ушам.

– За что, черт побери? Борода Пророка, да это я должен ноги тебе целовать! Я тебе обязан…

Тут он внезапно умолк, слишком много людей стояло вокруг, чтобы сказать правду. Сказать, что Чад не гарантировал запланированные для Бенинии вложения, а спас проект, а вместе с ним все, что сам Норман вложил в эту идею, – вот за что ему хотелось поблагодарить Чада. Но президентский этаж небоскреба «Джи-Ти» кишел высокими гостями, включая представителей Государства, которое в лице Рафаэля Корнинга надзирало за ходом проекта. Нормана осаждали госчиновники, сотрудники корпорации и просто знакомые, пока он не почувствовал, что его рвет на части стая собак. Он даже не получил удовлетворения, рассказав добрые новости Элиу и Раму Ибусу, которым устроили специальную экскурсию по зданию, – Уотерфорду пришлось послать курьеров, чтобы их отыскать.

Уловив его настроение, Чад догадался и о причине.

– Что, не нравится тебе, во что твою жизнь превратили, а? – криво улыбнулся он. – Ты – венец творенья, чувак, и тебя от этого тошнит. Но, наверное, придется тебе научиться с этим жить.

– Я и забыл, что такое корпорация, пока не вернулся, – признался Норман.

– Меня тусклая бодяга корпоративности минула. Большую часть юности я провел в глухих кущах Академии. Может, это и ввело меня в заблуждение: я возомнил, что если буду кричать достаточно громко, кто-нибудь меня да услышит, ведь в прошлом мои студенты хотя бы делали вид, что слушают, пусть даже и не поступают в соответствии с услышанным… Но, полагаю, придется привыкать к подхалимам.

– Что?

– Ты сказал, что собираешься меня нанять.

– Но… – запнулся Норман. – Но ты же сделал то, ради чего я хотел тебя нанять! Ты вправил мозги Салманасару, и…

– Норман, они же тебя обработали, – оборвал его Чад. – Ты клевый парень, ты оказал мне несколько услуг и так далее, но ты контаминирован. Протри глаза, посмотри вокруг, шестерка!

Не поворачивая головы, он поставил пустой стакан на тележку, которую катил мимо официант, и схватил с нее другой.

– Что говорили все, кто ошивался вокруг Сала, пока мы с ним болтали?

– Хватит под скромника выделываться. Мне это очковтирательство надоело. Тебе оно не идет и удается плохо, – вне себя от злости огрызнулся Норман.

– Ты так взъелся из-за слова «болтали»? Да мать твою! – Чад залпом выпил свой коктейль. – Вбей ты наконец себе в башку. Это же чистая правда! Я никогда не выделывался под скромника, я неизлечимо тщеславен и давным-давно перестал пытаться излечиться. Но не это мне удается лучше всего. Меня просто не приучили думать, что правильный ответ не может быть самым простым. Когда я сказал тебе, что ты контаминирован, я имел в виду именно этот подход, распространенный, как обычный насморк, и настолько же мешающий думать своей головой. Разве никто не тыкал тебя носом в то, что единственная свобода, которую подразумевает свобода воли, это возможность ошибаться? Что, разжевать надо? Сал всего лишь реализовал заложенные в него возможности! Те, ради которых билась команда разработчиков, те самые, о которых они трубили как о колоссальном прорыве, а потом отказались узнавать их, когда воочию с ними столкнулись! Сал сделал в точности то, что делаешь в данный момент ты, и он ошибся так же, как ты. Он…

В этот поток слов гладко, как проволока из мононити, встрял голос Проспера Рэнкина – вкрадчивый, заискивающий и для Нормана противный.

– Мистер Маллиган… или мне, наверное, следует обращаться к вам доктор, да?

– Конечно, докторатов у меня больше, чем блох у собаки. – Чад, моргая, повернулся, и в душе Нормана шевельнулось дурное предчувствие. – Какие еще недомогания я мог бы для вас исцелить, помимо сегодняшней мелкой жалобы?

Рэнкин выдавил неискреннюю улыбку: «Это что, шутка?»

– Я не стал бы называть это мелочью, хотя нам бы не хотелось, чтобы журналисты узнали, как нас заставил поволноваться Салманасар. Мы в неоплатном долгу перед вами за вашу прозорливость и неоценимую помощь, и, чтобы не уходить от темы, мне пришло в голову поинтересоваться, приглашал ли вас кто-нибудь официально на банкет, который мы даем в честь успешного завершения переговоров с Бенинией. Норман, полагаю, вам об этом говорил?

– Нет, никто меня на вашу пивную вечеринку не звал. Да я не в обиде, поскольку тот, кто поставляет вам провизию, в крепких напитках толк знает.

Да заткнись же, дурак.

Хмурясь, Норман попытался телепатически передать этот приказ Рэнкину, сожалея, что не может рявкнуть его вслух.

Я-то хочу одного: сбежать отсюда с Чадом и пойти с ним в бар. Пьян я или трезв, я бы с большим удовольствием послушал его, чем…

– Спасибо, – ответил тем временем Рэнкин. – Заверяю вас, блюда у нас на том же высочайшем уровне. Но я собирался спросить вас, не согласитесь ли вы произнести пару слов в завершение банкета. Вместе с доктором Ибуса, доктором Мастерсом и доктором Корнингом.

Ну, давай, скажи же ему, куда он может катиться со своими речами.

Но мимолетной безумной надежде Нормана не суждено было сбыться. Чад энергично закивал, и в его глазах зажегся огонек, который Норман уже научился распознавать как сигнал опасности.

– Конечно, конечно. Я с радостью скажу пару слов собравшимся. С превеликой радостью.

Если и была надежда от чистейшего облегчения, что все позади и порадоваться банкету, в это мгновение она развеялась. На протяжении всего застолья Норман мрачно сидел между дамой от Государства и женой Рекса. Это место предназначалось для кого-то другого, но он предложил поменяться с Чадом, чтобы тот мог сесть с Рэнкином и Уотерфордом, не нарушая всего плана размещения гостей. Он ковырял еду, смутно надеясь, что какая-нибудь частная беседа выльется в шумную ссору или что Чад напьется в стельку и тогда его увезут под предлогом болезни.

Но мало-помалу его настроение прояснилось. Ну и что, если Чад устроит скандал или кого-то чудовищно оскорбит? Среди присутствующих полно таких, кому головомойка только на пользу. А если выйдет так, что Чад среди всех прочих отчитает и нынешнего главу Бенинского проекта, некоего Нормана Ниблока Хауса…

Да пошло оно. Я это заслужил. Я ох как это заслужил.

Но, как только позволила вежливость, он оттолкнул тарелку и закурил «Бэй Голд», чтобы смягчить неизбежный удар. В соответствии с древним шаблонным ритуалом Рэнкин, исполняющий обязанности председателя, махнул Рексу Фостер-Стерну, которого назначили провозглашать тосты, и мучение началось.