Джон Браннер – Овцы смотрят вверх (страница 75)
– Но такая альтернатива есть! – сказал Остин Трейн.
Из-под его странным образом изогнутых бровей на Петронеллу пристально смотрели карие, словно пронизывающие все и вся глаза, и она вдруг почувствовала, что комната, где они сидели, утратила стену и расширилась до пределов Вселенной.
Конечно, Петронелла видела Трейна и раньше – на научной конференции, где он выступал в качестве приглашенного докладчика, на телевидении в период его пусть и скандальной, но известности. Несмотря на лысину, на то, что внешность его с тех пор сильно изменилась, Петронелла знала, что Трейн не является подделкой, задолго до того, как люди из исследовательского отдела сверили его отпечатки пальцев с теми, что были в распоряжении ФБР, чтобы, соответственно, подкупать кого надо, а не бог знает кого. Петронелла помнила его как сильного и остроумного оратора с мощным, проникновенным голосом, всегда готового дать сдачи. Однажды, например, он послал в нокаут человека, защищавшего отрасль, выпускающую пестициды, произнеся фразу, которую до их пор вспоминают на вечеринках: «Получается так, будто Господь Бог на восьмой день творения позвонил лично вам и сказал:
Да, впечатление то же самое, и впечатление сильное! И тем не менее тысячи людей могут быть иного мнения, и если вдруг окажется, что целое шоу она отдала человеку, который был не больше чем…
И вдруг Петронелле показалось, что в этих темных глазах вспыхнул яркий свет – словно замкнулась электрическая цепь. Она сидела, словно загипнотизированная, словно она была птицей, а Трейн – змеей. Позже ей так и не удалось восстановить детали того, о чем он с ней говорил; она помнила только, что дольше десяти минут сидела ошеломленная, потерянная для внешнего мира, полностью поглощенная им, и только им. И еще перед ней потекли образы, всплывшие из мертвого, давно утраченного прошлого: ее рука, омываемая чистой, божественно прохладной речной водой, в которой мельтешат крохотные серебристые рыбки, щекоча ей пальцы; хрустящая плоть спелого яблока, такого сочного, что его сладкий сок стекает у нее по подбородку; высокая трава, скользящая меж пальцев ее босых ног; дерн настолько мягкий и пружинистый, что кажется, не идешь по нему, а летишь, словно во сне, медленно и плавно, будто ты уже на Луне, а не в саду родительского дома. А еще – небо, пронзенное рвущими сердце кинжалами красно-багрового заката и окаймленное сверху яркими стальными облаками, а с другой стороны, на темнеющем востоке, – алмазные россыпи вечерних звезд; нежный ветер, ласкающий ее волосы и щеку, несущий с собой аромат и лепестки цветов; снег, пронизывающий холодом ладони, в которых она лепит белый хрустящий снежный ком; темные аллеи, куда заходят лишь влюбленные; сливочное масло, подобное слитку мягкого золота; брызги океанского прибоя, свежие и чистые, как острие топора, надежного и безопасного – в том случае, когда он в надежных руках; круглая разноцветная галька на краю бассейна; дождевые капли, которые несут с собой аромат чистого озона, скользят по полуоткрытым губам и утоляют жажду… И только одно желание, настойчивое и острое:
Она плакала. Слезы, словно муравьи, скользили по ее щекам. И, поняв наконец, что Остин Трейн уже некоторое время сидит молча и смотрит на нее, она проговорила:
– Но я ничего этого не знала! Ничего! Я родилась здесь, в Нью-Йорке, и здесь же выросла.
– Но, может быть, следует узнать? – мягко спросил Остин Трейн.
В день шоу Петронелла проснулась уже днем – рабочий график предполагал поздний подъем. Мышцы на ее щеках были напряжены до судорог – всю ночь она улыбалась во сне.
И вдруг на нее обрушилась реальность: сегодня вечером у нее шоу, и от нее ждут совершенно определенных вещей!
Чтобы не провалиться назад, в эти соблазнительные сны о мире невозможном, мире с чистой землей, зелеными деревьями и солнцем, омытым только что прошедшим дождем, Петронелла села и, протянув руку, взяла с ночного столика сигарету, но не зажгла, а, нахмурившись, принялась крутить ее в пальцах.
Вокруг нее лежал реальный мир: с манхэттенским воздухом, которым можно дышать разве что по жизненным показателям, с продуктами в манхэттенских магазинах, которые в целях безопасности лучше не покупать, с манхэттенским дождем, от которого платье через мгновение становится грязным и липким и который заставляет химчистки в дождливые дни работать круглосуточно. А этот постоянный шум, а эта суета, а эти мощные хлопки, которые издают сверхзвуковые самолеты, вылетающие из аэропорта Джона Кеннеди! А террористы, тут и там закладывающие бомбы, да и полиция, их преследующая!
Увы! Ее обманули, ввели в заблуждение, загипнотизировали! Тот, иной мир не мог существовать. То была просто несбыточная мечта о земле обетованной!
О, если воображение Трейна способно создавать подобные образы, да он еще и обходится без наркотиков! Вот это сила!
Наконец она взяла телефонную трубку и позвонила Яну Фарли.
– Ян, милый, – сказала она. – Я тут подумала… Люди, которые понадобятся нам для второго шоу, для распятия…
И тем не менее вчерашние видения не оставили Петронеллу. Когда эхо ее обычного приветствия затихло и на мониторах пошли рекламные ролики ее спонсоров, она стала смотреть их без обычного удовлетворения. Эксклюзивные фильтрующие маски? Но мы родились на этой планете – почему, прежде чем заполнить легкие воздухом, мы должны его очищать? Паровые автомобили? Но зачем нам автомобили, если по траве так приятно ходить? Петронелла помнила историю английского атлета, который пешком прошел всю Америку от океана до океана, протестуя… Это случилось много лет назад, и Петронелла забыла, против чего он протестовал… Против войны?
И, наконец, ролики от «Пуританина». Этот пункт ее беспокоил более всего. Трейн в своей простой и логичной манере сообщил, что трейниты собираются стереть «Пуританина» с лица земли. Вероятно, расстаться с «Пуританином» было бы умно с политической точки зрения. Хотя следует дождаться окончания контракта – «Синдикат» мстителен.
Ей хотелось взять интервью у кого-нибудь из сгоревшей под Денвером трейнитской общины. Но, конечно, пока в спонсорах у нее «Пуртанин», об этом не может быть и речи…
Но почему, черт побери? Неожиданно, в течение одной только минуты, она полностью изменила все решения, которые приняла по сегодняшнему шоу. Трейн здесь, рядом с ней, в строгом зеленом (а каком еще?) костюме. А она – в бело-голубом. Цветовые нюансы, детка! Как много они значат в нашем деле! А задник? Сперва – панорама покрытых белым снегом горных вершин, затем берег лазурного моря, обсаженный пальмами, потом поле с колыхающимися на ветру волнами пшеницы, лес…
Именно так! И черт с ними, с командой палачей. Пора распятия еще не настала. С распятием – потом, позже… «Сегодня мне нужно понять, сработает ли здесь его харизма и надолго ли ее хватит».
Потому что другого шанса у нее не будет.
И совершенно неожиданно Петронелла успокоилась, почувствовала, что она полностью контролирует и себя, и ситуацию в студии, хотя минуту назад нервничала даже сильнее, чем в тот, первый вечер, когда она только начинала свое авторское шоу. Она посмотрела вперед – но не на телесуфлера, а в аудиторию. Интересно, а как они отреагируют на то, что сейчас начнется? Одному только Господу известно, скольких солидных, значительных людей она пригласила на сегодняшний вечер – в каждом ряду по дюжине известных лиц: звезды «Эй-би-эс», топ-менеджеры компании, в своем полном составе группа «Язык тела», занимающая первую строчку в хит-параде, Большая Мама Прескотт с третьей строчки, несколько крупных ученых, писатель, кинорежиссер, модный фотограф, психоаналитик, олимпийский чемпион, самая дорогая в Нью-Йорке девушка по вызову…
Ей не терпелось потереть руки от удовольствия – сколько же людей сейчас прильнули к телевизору и ждут! Отлично сработали анонсы, которые по тридцать раз на дню шли на экране, а еще и День труда постарался – после него у людей, как правило, денег в обрез, и из всех развлечений остается лишь телевизор.
Петронелла вдохнула – впрочем, не слишком глубоко – и произнесла, как и планировала, всего два слова (просто представила человека, вот и все!):
– Остин Трейн!
И вдруг…
Это было как проникающий удар ножа в спину, чуть ниже левой лопатки, прямо в сердце. Она поняла: что-то в студии не так. Происходит что-то не то, причем на глазах многомиллионной аудитории. Охрана! Где эта чертова охрана? Почему она пустила эту троицу, что идет по центральному проходу, привлекая всеобщее внимание? Один из них одет в черный костюм, другой – в голубой, третий – в серый.
У поперечного прохода они разделились. Черный повернул направо, серый налево, а голубой, видимо, главный, пошел прямо на Петронеллу, держа в руке лист белой бумаги с каким-то текстом.
И заговорил, не дав ей произнести ни слова.
– Остин Трейн? – сказал он.
– Что? – прошептала она, выбитая из своей колеи этим вторжением настолько, что даже забыла о микрофоне в спинке кресла, который связывал ее с Яном Фарли.
– Я агент Федерального бюро расследований, – сказал голубой. У него был сильный, звучный голос, который нес его слова прямо в микрофоны, стоящие перед Петронеллой и Остином, и дальше – в динамики миллионов телевизоров по всей стране.