Джон Бойн – Путешествие к вратам мудрости (страница 77)

– Вот как, значит, ты оказался здесь, – подытожил я, когда в один из вечеров Нил закончил свое повествование. – Печальная история.

– Ай, что есть, то есть, – согласился Кельман, в подобных передрягах он оставался стоиком. – Но такова жизнь.

– Разрешишь мне написать об этом? – спросил я.

– Мое жизнеописание, ты имеешь в виду?

– Нет, роман.

– Но, дружище, это все происходило на самом деле. При чем тут роман?

– Я мог бы взять события твоей жизни, – объяснил я, – и описать их так, словно они часть большого романа. Используя факты, что мне известны, вперемешку с выдуманными ситуациями. Ты и твоя банда заговорят на этих страницах, – что на уме, то и на языке, – и тогда, вероятно, люди запомнят твое имя.

– Люди забудут обо мне сразу же после того, как меня сбросят в гроб, – вздохнул Нил. – Выкинут, как кусок заплесневевшего сыра. Но если ты думаешь, что сможешь написать об этом книгу, тогда вот тебе мое разрешение. Хотя представить себе не могу, чтобы такая книга хорошо продавалась.

– Может, и нет, – сказал я. – Но у меня в камере очередная стопка бумаги и чернил в достатке. И мне необходимо как-то употребить время моего пребывания здесь, иначе я сойду с ума.

– Ну, тогда, – разулыбался Нил, – моя жизнь принадлежит тебе.

Однажды днем, к моему удивлению, явился посетитель, который не был ни моим братом, ни, хотя я продолжал надеяться, моим сыном. За тот срок, что я провел в застенке, меня никогда не просили встретиться с незнакомцем, и, войдя в холодную комнату, предназначенную для посещений, я уставился на гостя, недоумевая, не по ошибке ли он сюда забрел.

Это был человек среднего возраста, между сорока и пятьюдесятью, явно состоятельный, с седеющими волосами и приветливым выражением лица. Я застал его за чтением газеты, которую он, увидев меня, тут же свернул и положил в кожаную сумку.

– Думаю, я не тот, кто вам нужен, – сказал я, усаживаясь напротив него. – Я никогда не видел вас раньше, друг, но я редко наслаждаюсь беседой с кем-либо, кто не является моим сокамерником, и был бы счастлив, если б вы задержались здесь на некоторое время, на чем я, конечно, не смею настаивать.

Он покачал головой, и, заглянув в записную книжку, спросил, как меня зовут, а когда я ответил, улыбнулся.

– Тогда вы действительно тот, кто мне нужен, – сказал он. – Разве не вы писали моему близкому другу, сэру Вальтеру Скотту?

Я в растерянности пялился на него и молчал как рыба. Охранники решили подшутить надо мной или посетитель на самом деле друг сэра Вальтера?

– Прошу прощения. – Он протянул мне руку. – Я должен представиться. Матье Зелес[146].

– Рад встрече с вами, мистер Зелес, – сказал я, тряся его руку. – Простите, каково место происхождения вашей фамилии, если мне позволено спросить?

– Франция. Я там родился некоторое число лет тому назад.

– С французами мне всегда было не по пути, – заметил я. – Без обид, мистер Зелес.

– Пожалуйста, называйте меня Матье. И да, без обид. Надо полагать, вы бывали в моей стране?

– Нет, никогда.

– Но могу я узнать о причине вашего недовольства французами?

– Ай, – ответил я. – Если честно, они мне на вид не нравятся.

– Понятно. Вполне обоснованный аргумент.

– А как вас занесло сюда? – спросил я. – Вы не похожи на человека, который проводит слишком много времени в тюрьмах Ее Величества.

– Между прочим, подобных мест я видел даже больше, чем хотелось бы, – ответил мой посетитель. – У меня есть племянник, которого время от времени необходимо брать на поруки. Однако я пришел сюда не для того, чтобы поговорить о себе, но, скорее, о вас.

– Обо мне?

– Да, и о романе, что вы написали. Сэр Вальтер прочел его.

– Нет! – воскликнул я, ибо сэр Вальтер Скотт всегда казался мне почти мифической фигурой. Мысль о том, как он сидит в кресле, переворачивая страницы моей рукописи, сразила меня наповал. – Очень любезно с его стороны. Вы сказали, что знакомы с ним?

– О да, – ответил Зелес. – Мы дружим с давних пор. Однажды я побывал на его лекции в Эдинбурге, а затем мы позволили себе подкрепиться напитками алкогольного свойства, попутно дискутируя о природе беллетристики, и наша дискуссия затянулась на несколько часов. Сэр Вальтер прекрасный человек. Он бы сам явился сюда, но сейчас он в поездке. Издатели увезли его в Лондон, где ему предстоит серия лекций и читок для платежеспособной публики.

– Вот как, – сказал я.

– Поэтому вместо себя он отправил к вам меня. Он восторгался вашей книгой. Сказал, что она не без изъянов, но это легко исправить крошечной доработкой с вашей стороны и горсткой советов с его стороны. Он даже снабдил меня запиской с кое-какими замечаниями, чтобы я передал ее вам. Надеюсь, вы не усмотрите в этом ничего обидного. – Он опять полез в сумку и на этот раз извлек с полдюжины страниц, исписанных неразборчивым почерком, почти каракулями. – Здесь в основном речь о сюжете, о распределении действия во времени и прочем в том же роде. Сэр Вальтер весьма сведущ в таких делах, и я уверен, его советами очень даже стоит воспользоваться.

– Я более чем благодарен, – сказал я, наскоро проглядывая страницы, хотя и знал, что, вернувшись в камеру, я стану изучать их медленно и внимательно.

– Однако у него есть к вам один вопрос, – продолжил мой гость, – не музыкант ли вы по профессии?

– Я? Нет. Почему вы спрашиваете?

– Ваш заглавный персонаж – музыкант, верно?

– Ну, да. Скрипач.

– А вы не играете на скрипке?

– Нет.

Зела задумчиво почесал подбородок.

– Это плохо? – спросил я. – Было бы лучше, если бы я играл?

– В некоторой степени, – ответил он. – В последнее время находятся люди, что пишут письма в газетные литературные разделы с жалобами на авторов, не обладающих таким же жизненным опытом, как их персонажи.

– Если бы обладали, – сказал я, подумав, – разве это не была бы автобиография?

– То-то и оно, их аргументы абсолютно вздорные. Но к ним начинают прислушиваться. Недавно в одного писателя из моих знакомых плюнули на улице за то, что пишет о русском, тогда как сам англичанин.

– Никогда не слыхал подобной чуши, – сказал я.

– А некую даму, романистку, официально объявили преступницей за то, что в ее романе повествование ведется от имени мужчины. Магазины отказываются продавать ее роман, они запуганы этой свистопляской.

– Но среди ее знакомых есть мужчины, надо полагать, – заметил я. – Она знает, что такое мужчина?

– Конечно.

– То есть она использует свое воображение, скажем так, чтобы заговорить как мужчина.

– Да.

– Ого, – рассмеялся я и покачал головой. – Тогда надо вывести ее на улицу и забросать камнями. Эта женщина отчаянная!

– Именно, – улыбнулся мой гость. – Впрочем, сочинители писем в газеты распаляются по любому, самому пустяшному, поводу. Страшно представить, с какой дикой злобой они водят пером по бумаге, кропая свои послания. Но все же, если это придает их жизни какой-то смысл и уберегает их от сумасшедшего дома, для общества это благо. А пока, если кто-нибудь спросит, музыкант ли вы, мы просто скажем, что все виды творчества вам не чужды.

– Значит, сэр Вальтер считает, что моя книга может быть опубликована?

– О, мой дорогой, он хочет сам ее опубликовать, – уточнил мистер Зелес, – в маленьком журнальчике, что он издает. В серийном виде. Наверное, в двенадцати выпусках, а то и больше. Он может предложить небольшой гонорар, но в связи с вашими нынешними… – Зелес замялся, подыскивая подходящее слово… – обстоятельствами, инстинкт подсказывает сэру Вальтеру, что лучше бы придержать ваши деньги и вручить их вам в день вашего освобождения. Публика может отнестись неодобрительно к тому, что заключенный получает выплаты из тех денег, что они тратят на покупку этих увлекательных журналов. И по той же самой причине сэр Вальтер полагает, что в вашем случае было бы разумнее обзавестись псевдонимом. Дабы никто не смог бы разыскать вас в Брайдвелле.

– Прекрасно, – откликнулся я. – Я очень благодарен сэру Вальтеру за то, что он предоставляет мне такую возможность. И вам тоже.

– Не нужно меня благодарить, – отмахнулся Зелес. – Я лишь вестовой, и только. Но, возможно, через неделю я опять навещу вас и заберу переписанные страницы для первого выпуска. Вам хватит недели для правки? Простая вводная глава о юных годах рассказчика в Риме. Скажите, вы бывали в Италии?

– Нет, – признался я.

– И опять, давайте никому об этом не говорить. Иначе и вас могут обвинить в наличии воображения. Тогда до следующей недели?

– До следующей недели, – подтвердил я, вставая, чтобы пожать ему руку.

Австралия

1880 г. от Р. Х.

Ночью, накануне казни моего соседа, мы просидели с ним допоздна, тихо переговариваясь через стену. Грустным получился наш разговор, ведь мы оба знали, что он последний и другой возможности для дружеской беседы у нас не будет. Поэтому мы предались ностальгии, вспоминая детство, родню и женщин, которых мы когда-то любили в наших жизнях.

– Ты сожалеешь о каком-нибудь из твоих поступков? – спросил я, и он долго раздумывал, прежде чем ответить. Перспектива петли, обнаружил я, подталкивает человека к размышлениям.

– Сознаюсь, смерть одних давит мне на душу сильнее, чем смерть других, – сказал он. – Те копы всего-навсего делали свою работу, и, наверное, у них есть матери, сестры и жены, которые по ним тоскуют. Если бы мне позволили в одиночку разобраться с теми делами, тогда, может, в убийствах и нужды бы не было, так ведь. Но им нужно во все сунуть свой нос. Дайте людям спокойно заниматься их делами, вот что я хочу сказать.