Джон Бойн – Путешествие к вратам мудрости (страница 72)

Я обернулся к Йоне, сияя от восторга. Наконец-то я получил известия, которых так долго ждал. Я полез в карман и вытащил банкноты, но человек со шрамом накрыл ладонью мой кулак с деньгами.

– Мне ничего не надо, – сказал он. – Просто езжайте завтра в Теиаиагон и разберитесь с этим делом раз и навсегда. Если я на днях заеду по дороге в их поселок и услышу, что он умер, такой награды мне хватит вполне.

Мы выспались, сытно позавтракали и выждали несколько часов, прежде чем покинуть Бед-Хилл и отправиться в Теиаиагон. Все это время друг с другом мы почти не разговаривали. Я размышлял о том, что меня ждет, и Йона уважал мое молчание. За что Анри меня так ненавидел? – в который раз спрашивал я себя. Все эти утраты, все это кровопролитие. Внезапно наша жизнь в детстве и юности показалась мне пустой и лживой.

Добравшись до Теиаиагона, мы оставили лошадей в конюшне на ночь и, надвинув шапки на лоб, зашагали к местному постоялому двору. Не желая предоставлять кузену какое-либо преимущество, я нарочно подгадал так, чтобы первым увидел его я, а не он меня. Мы сели за стол рядом с дверью. Отсюда мы видели улицу, но сами были укрыты от взглядов прохожих. Мы болтали, пили, закусывали понемногу, а когда солнце стало садиться, я отчетливо услыхал приближавшийся мерный стук костылей. Я воспылал надеждой, и одновременно меня мутило, сердце забилось часто, но я по-прежнему сидел за столом, дожидаясь, пока стук станет громче, и тогда, подойдя к двери, я увидел его.

Я взглянул на Йону, он посмотрел на меня, и я медленно кивнул. Брат вытягивал шею, чтобы ему была лучше видна улица, а я молился о том, чтобы мой кузен не вошел в гостиницу, но продолжал шагать. Несмотря на продолжительность моей одиссеи, я не был до конца готов к тому, что намеревался сказать и сделать. И почувствовал облегчение, когда кузен благополучно миновал дверь в пивную, а потом наблюдал, как в самом конце улицы он повернул направо и, поднявшись по ступенькам крыльца, отворил дверь небольшого домика и вошел внутрь.

Убедившись, что сразу кузен на улицу не выйдет, мы с Йоной проделали тот же путь, что и он, по направлению к домику. Я стоял снаружи и, задрав голову, смотрел на окно второго этажа, видел горящие свечи в комнате и знакомую тень женщины в зеркале. Я приглушенно вскрикнул, от счастья у меня перехватило дыхание. Я был готов взбежать по лесенке, ворваться в дом и потребовать, чтобы мне вернули жену, но брат удержал меня, указав пальцем на уголок в саду, где под ивой стоял надгробный памятник. Я сел на корточки, прочел надпись на камне, и земля покачнулась под моими ногами, ибо на надгробии было высечено имя моей жены.

Вопль вырвался из моей груди, и я опять повернулся к окну. Если там, рядом с Анри, не Сара, тогда кто? Лишь когда она повернулась и я увидел ее профиль, мне стала ясна причина моей глупой ошибки.

Конечно, это была вовсе не Сара. Это была ее дочь Беатрис.

Япония

1743 г. от Р. Х.

Выследив наконец Хакиру, я более не хотел ничего, кроме как ворваться в его дом и положить конец затянувшейся связи между его головой и плечами. Однако мой досточтимый брат Джунпей, державшийся спокойнее и мысливший более здраво, чем я, раздираемый болью, уговорил меня предоставить душе и телу возможность отдохнуть, а за это жуткое дельце взяться на следующий день, когда рассудительность вернется ко мне. Мы отправились в наше временное жилище, маленький дом для путников, где пожилая дама по имени Мицуки положила татами на пол в одной из предоставленных нам комнат.

Чуть позже в нашу дверь постучалась внучка Мицуки, застенчивая девочка по имени Нанако. Низко опустив голову, чтобы не встретиться со мной взглядом, она внесла поднос с двумя мисками для умывания и посудиной с супом мисо, которым мы наполнили наши желудки, и если Джунпей после еды сразу заснул, я много часов не смыкал глаз, потягивая пиво из фляги и беспокоясь, а вдруг моя жертва учует мое присутствие в городе и сбежит во тьме ночи.

Не меньше меня тревожило пребывание моей падчерицы в доме Хакиру, я не понимал, почему она вздумала остаться его пленницей, особенно после того, как он, надо полагать, убил ее мать, по которой горевало мое сердце. Если так, значит, я трижды стал вдовцом.

В конце концов я задремал, но через несколько часов, к восходу солнца, проснулся и побрел на кухню, где наша хозяйка Мицуки уже стояла у плиты, готовя еду на целый день. Она поклонилась, увидев меня, и подала мне легкий завтрак из запеченной на решетке рыбы, омлета дашимаки[134] и зеленого чая в тяване[135].

– Далеко ли лежал ваш путь? – спросила она, сидя напротив меня, пока я завтракал. Добродушие было написано на ее лице, но на правом виске не росли волосы и кожа была в рубцах, а значит, по крайней мере однажды в прошлом она подверглась жестокому нападению.

– Почти через всю Японию, – ответил я. – Из Сендая до Ниигаты, из Осаки до Хиросимы и из Фукуоки до Кумамото. Я увидел нашу страну такой, какой не ожидал увидеть.

– Вас, должно быть, необычайно интересует жизнь вокруг.

– Будь у меня выбор, – улыбнулся я, – я бы навсегда остался в родной деревне, в кругу большой семьи, и выстругивал из бамбука ложки и метелочки для чая[136], такую профессию я некогда избрал. Но помешали обстоятельства.

– Бывает, – кивнула Мицуки. – У меня тоже имелись соображения о том, как я хочу прожить свою жизнь, но, сдается, родилась я в неподходящее время и в неподходящей стране. Но если вы путешествовали столь долго не по своей воле, надо ли понимать это так, будто вы находитесь в поисках чего-то?

– Кого-то. Но я нашел его здесь, в Киото.

Мицуки налила мне чая и смотрела, как я его пью.

– Сегодня будет день ярости, – тихо сказала она. – Я догадалась по выражению вашего лица.

– И что же выражает мое лицо?

– Вы кажетесь решительным. И немного сожалеющим о каких-то событиях в прошлом. Но более всего испуганным.

– Испуганным? – нахмурился я. – Вряд ли.

– Вам страшно, потому что вы превратились в человека, каким вы никогда не собирались стать. Скажите мне свое имя, почтенный гость.

Я сказал, и она улыбнулась:

– Такое имя не для мужчины, который готов с удовольствием пустить кровь. А сегодня кровопролитие случится, так ведь?

– Случится.

– Могу я спросить, чью кровь прольют?

Я отвернулся, не будучи уверен, стоит ли признаваться ей в том, что я задумал. Но Мицуки была очень старой и вряд ли смогла бы мне помешать.

– Человека по имени Хакиру, – сказал я.

– Торговец тканями? – откликнулась она. – Тот, что носит себя на костылях?

– Точно. Выходит, вы с ним знакомы?

– Здесь его хорошо знают. Человек без чести.

– Давно он живет здесь? – спросил я, приподнимая бровь.

– Не очень давно, – ответила Мицуки. – Лет несколько, не больше. Он приехал с деньгами и купил самый большой дом, какой только смог найти. В три этажа, будто кому-то нужно столько места. Вскоре он начал покупать другие дома в городе и сдавать их в аренду за сумасшедшие деньги людям, которые с трудом могли позволить себе подобные расходы. А когда им нечем было расплатиться в срок, он принуждал их выплачивать пени. Его боятся, конечно, но и презирают тоже. Он и вам попортил жизнь?

– Да, было дело, – ответил я.

– Тогда, наверное, настал его черед. Однажды всем нам приходится распрощаться с жизнью, – сказала она, и вена на ее виске, рядом с пятном оголенной кожи, слегка вздулась. Заметив, на что я смотрю, Мицуки прикрыла рубцы ладонью, но вскоре опустила руку.

– Мой муж постарался, – пояснила она. – Жестокий человек. Из тех, кто набрасывается на женщину с кулаками, чтобы себя порадовать.

– Он еще жив?

– Говорят, много лет назад он уехал из Киото под покровом ночи, и не один, но с молодой женщиной, его любовницей, – ответила она. – Но, сказать по правде, он похоронен под этим самым домом. Однажды ночью, когда он спал, я приставила нож к его горлу. Может, когда меня не станет, его найдут здесь. Впрочем, обвинять и наказывать меня будет уже поздно.

Несколько ошарашенный, я не отрывал от нее глаз, пока она, улыбаясь, не положила руку мне на плечо, а затем поднялась, чтобы вернуться к своей стряпне. Но я удержал ее, взяв за руку.

– Скажите мне, уважаемая старейшина, – попросил я, – не была ли вам знакома женщина по имени Саниу?

Мицуки кивнула и опять села рядом со мной. Глаза ее увлажнились, но она утерла набежавшие слезы.

– Прекрасное создание, – ответила она.

– Можете рассказать о ней? Точнее, о том, что с ней произошло?

– Она приехала с ним, – тяжело вздохнула Мицуки. – С Хакиру. И с девочкой. Ее дочерью, видимо.

– Ее зовут Башира.

– Странная девочка. Взбалмошная.

– Детство у нее было тяжелым. Шрамы в ее душе не скоро заживут.

– Хотите сказать, Саниу обижала ее, когда она была ребенком?

– Нет, мучителем был ее отец.

– Однако, насколько я знаю, злилась она на мать. Не проявляла к ней ни капли уважения, могла накричать на нее прямо на улице. Своей грубостью она опозорила их обеих.

– Саниу могла выходить из дома? – переспросил я, ибо слыхал, что ее запирали на ключ, чтобы другие мужчины на нее не заглядывались.

– Изредка. И Хакиру всегда сопровождал ее, куда бы она ни пошла. Он привязывал ее руку к своей сизалевой веревкой, опасаясь, как бы жена не сбежала. Когда его спрашивали, почему он обращается с ней столь унизительным образом, он отвечал, что она пыталась его убить однажды, едва не всадив ему в спину кайкэн[137], вот он в наказание и держал ее на привязи, словно кусачую собаку. Мужчинам, конечно, это казалось забавным, и никто ни разу не вмешался. Что до женщин, мы и слова проронить не смели, иначе не сносить нам головы. Миром правят не матери, а жаль.