Джон Бойн – Путешествие к вратам мудрости (страница 47)
– Разве? Если она убьет третьего мужа и взойдет на трон в Швеции, ей понадобится супруг. Кто-нибудь на замену бывшему мужу. Здесь слишком долго правили мужчины, и поговаривают, что ни одному мужчине так не идет держава[94], как ей. Но и запросы у нее тоже будь здоров. Ей по плечу объединить скандинавские королевства и править ими всеми, если, конечно, она до такого додумается.
– Мне нисколько не хочется быть королем, – покачал головой я. – Это не по мне, я человек простой.
– То же самое о себе говорят все честолюбивые люди, – сказал мой брат.
Королева Ульвид предупредила меня: в аббатство Врета она хочет войти одна. Аббатству насчитывалось не менее тридцати лет, и хотя она и ее первый супруг снабжали эту обитель деньгами на протяжении своего правления, королева захаживала туда крайне редко. Примечательно, что один из этих визитов пришелся на тот вечер, когда ее муж хлебнул из кубка с отравой и рухнул замертво.
Воспользовавшись отсутствием королевы, Улла с Янне исчезли в лесу, фрейлина свисала с его плеча, как мешок с картошкой. Я старался не гадать, каким проказам они предаются в чаще, – наверняка Улла жалуется на жесткость коры, или на насекомых в траве, или на слишком жаркое либо недостаточно жаркое солнце, а то на чересчур яркое или слишком тусклое.
Пока королева пребывала в аббатстве, я прогуливался вокруг, задрав голову, разглядывал часы на башне, восторгался орнаментами на стенах обители и ощущал покалывания в сердце – ведь когда-то искусство было частью моей жизни, и я спрашивал себя, зачем я с этим покончил. На миг, когда я читал надписи, вырезанные в камне, мне даже подумалось, а не поставить ли крест на поисках Хассе и просто вернуться домой, оборудовать мастерскую и вновь заняться тем, что некогда было моим любимым делом. Я протянул руку к резьбе на стене, и стоило пальцам коснуться камня, как в тот же миг сверкнула молния и грохотнул гром, но, глянув вверх, я не увидел ни облачка на голубом небе. Мои спутники, казалось, ничего не слышали, несмотря на оглушительный шум, они преспокойно беседовали друг с другом, и ничто их не тревожило. Опять полыхнула молния и прогремел гром, и теперь моя рука словно прилипла к стене, и как я ни старался отдернуть руку, у меня ничего не получалось. Чье это колдовство? – задавался вопросом я, и лишь негромкий плач, раздавшийся неподалеку, положил конец этому странному наваждению. Рука моя легко отделилась от стены.
Я огляделся, чувствуя себя совершенно разбитым, и увидел, как молодая женщина в белой рясе и вуали послушницы завернула за угол и села на скамью, в руках она сжимала четки. Она беззвучно плакала, и, заинтригованный, я подошел поближе. Остановившись в нескольких шагах от нее, я негромко покашлял, чтобы она с испугу не бросилась бежать, но когда она взглянула на меня, я подумал, что эта женщина не из пугливых.
– Кто вы? – спросила она.
Я поклонился, давая понять, что ничего дурного я не замышляю, затем представился и сказал, что прибыл сюда вместе с другими слугами королевы Ульвид.
– Я столкнулась с ней в аббатстве, – сказала незнакомка, – хотела поприветствовать ее, но она отмахнулась от меня, как от назойливой мухи. А сейчас, надо полагать, она стоит на коленях и молит о прощении.
– Либо молится за упокой его души, – предположил я. – Ибо кто знает, что на самом деле произошло той ночью. А вы кто, осмелюсь спросить? Не скажете ли свое имя?
Она окинула меня взглядом с головы до ног, словно решая, хочет ли она продолжать этот разговор. «Сигне», – ответила она в конце концов.
– Вы монахиня?
– Пока нет, – она тряхнула головой, – но однажды ею стану, так мне было сказано.
– Сказано? Значит, вы не сами выбрали эту стезю?
Она пожала плечами и отвернулась.
– Позволите мне присесть? – спросил я.
И опять ей понадобилось время, чтобы решить, удостоить меня подобной чести или нет, но все же она кивнула, и я сел на скамью рядом с ней, сохраняя приличествующее расстояние между нами.
– Давно вы живете в аббатстве? – спросил я.
– Полгода, – ответила она.
– Что-то подсказывает мне, что вы оказались здесь не по своей воле.
Она улыбнулась горестно и отвернулась, слезы текли по ее щекам, а когда она снова заговорила, голос ее звучал почти как музыка.
– Мне девятнадцать лет, – сказала она. – И я женщина. Вы действительно думаете, что я хоть что-нибудь могу сделать по собственной воле?
– Нет, – покачал головой я. – Вероятно, нет.
– Так устроен мир, – сказала она.
– То есть родные отправили вас сюда?
– Не совсем, – усмехнулась она. – Это долгая история и не та, в которой стоит копаться в столь чудесный день, как сегодня. Особенно в обществе незнакомца.
– Тогда, может, вы мне скажете, почему вы плакали? – спросил я.
– Потому что сегодняшний день для меня очень важен, – ответила Сигне. – Он запечатлен в моем сердце.
Я кивнул и, узнав достаточно, более ее не расспрашивал.
– А вы? – поинтересовалась она. – Долго пробудете в аббатстве?
– Мы поедем дальше, когда королева закончит с молитвами. Шведский король готовится взять ее в жены.
– Надеюсь, у него есть кому пробовать пищу перед подачей на стол, – обронила Сигне, и я невольно рассмеялся. А подняв голову, я увидел Ульвид, она стояла у входа в аббатство, наблюдая за мной с каким-то странным выражением на лице. Я вскочил на ноги, готовясь уйти, как только меня позовут, и обернулся к Сигне сказать, что рад знакомству с нею, но ее уже не было на скамье, ноги унесли ее туда, откуда она появилась.
Я смотрел ей вслед, даже когда королева окликнула меня, а потом снова окликнула, пока я наконец не повиновался и не направился к ней. Когда я встал перед ней, она влепила мне пощечину, ее перстень задел мою губу, из уголка рта закапала кровь.
Оказалось, мы уезжаем не сразу по окончании молитв королевы, потому что аббатиса, мать Пернилла, пригласила Ульвид отужинать и переночевать во Врета и на следующий день продолжить путь в столицу. Сидя рядом со мной над несытным блюдом из овощей и сушеного мяса и потягивая вино из бокала, королева была все еще зла на меня, но я делал вид, что не замечаю ее раздражения, и разговаривал с ней так, будто ничего необычного не произошло. В итоге она отложила в сторону свои столовые приборы и повернулась ко мне, пылая яростью.
– Я не позволю выставлять меня дурой, – сказала она.
Я продолжал есть, пытаясь угадать, что у нее на уме.
– Ты слушаешь меня?
– Я слышу вас, разумеется, – ответил я. – Но не понимаю, о чем вы говорите.
– О тебе и той девчонке. В саду.
– Вы имеете в виду монахиню?
– Послушницу.
– Все равно что монахиня.
– Ты пытался соблазнить ее.
Я покачал головой.
– Меня можно много кем назвать, – сказал я, – но не соблазнителем монахинь, это не в моем духе. Если я чем-то не угодил Вашему Величеству…
– Вспомни, что случилось с моим первым мужем, – прошипела она. – Здесь, в этом самом месте.
Взяв кувшин вина, что стоял перед нами, она наполнила мой бокал. На миг меня словно парализовало, но затем я поднял бокал, осушил его до дна, отодвинул пустую посудину в сторону и вернулся к еде. Отныне я более не желал бояться королевы. Если смерть придет за мной, пусть приходит. Меня подвергали испытаниям куда более страшным.
– Я не сознавал, что у вас есть чувства ко мне, – сказал я. – Наши отношения виделись мне сугубо плотскими.
– Не обольщайся, – ответила она. – Мои чувства к тебе не сильнее тех, что я бы испытывала к бродячему псу. Но если пес мой, значит, только я могу играть с ним. Так что не пытайся одурачить меня, слышишь? Нам осталось провести вместе несколько дней, потом, возможно, я захочу, чтобы ты задержался во дворце подольше. Мой следующий супруг – мужчина не бравый, слыхала я, а мне нужны развлечения.
Китай
1191 г. от Р. Х.
Если я и чувствовал себя уязвленным от того, что моя жизнь стала целиком зависеть от прихотей и капризов императрицы Ли Феньянь, это были сущие пустяки по сравнению с подневольностью ее мужа, императора Гуан Цзуна, нашего Верховного Правителя[95]; пусть его и называли то Высочайшим, то Сыном Небес, страданий на его долю выпало изрядно по причине ошибочного выбора жены.
Несколькими неделями ранее эту ядовитую тварь, эту змею подколодную, эту вечно сквернословящую бабу я сопровождал на обратном пути в Линьань[96] после ее паломничества в монастырь Шаолинь, и теперь я глубоко сожалел о том, что мне вообще нашлось место в свите Высочайшего, ибо я обнаружил, что если тебя однажды пригласят в императорский дворец, то выбраться оттуда будет почти невозможно.
По дороге из провинции Хэнань ненасытная императрица требовала, чтобы я неустанно доставлял ей плотские удовольствия, и мой брат Цзяо Лунь[97], посмеиваясь над тем, как я исхудал, посоветовал мне, уже не шутя, прекратить отношения с ней, как только мы въедем в имперские земли. Многие поддавались ее чарам, сказал мне брат, чтобы потом горько пожалеть о столь нелепой и неуместной связи. К его совету я был только рад прислушаться, но когда мы прибыли в столицу, императрица не разрешила мне выйти в отставку, несмотря на мои нижайшие просьбы и уговоры. Я даже поведал ей о моем прошлом и о поисках моего беглого кузена Хая – в надежде, что моя искренность проторит дорожку в ту потаенную часть ее души, где хранилась доброта, однако, к моему разочарованию, но не к удивлению, речи мои она пропустила мимо ушей.