Джон Бойн – Путешествие к вратам мудрости (страница 49)

Император покачал головой. Пусть под нажимом жены и матери он почти целиком отдал в их руки управление двором, но существовало одно место, где он был твердо намерен остаться хозяином. В конце концов, встречи с Хуань были счастливейшими мгновениями его жизни, и он не был готов расстаться с этим счастьем ради кого-либо – и менее всего ради жены, откровенно презиравшей его.

– Итак, что прикажете мне делать? – спросил император, взбешенный ее бессмысленной ревностью.

– Снести ей голову с плеч!

– Никогда!

– Вырвать ей глаза и отсечь уши!

– Нет!

– Прекратить видеться с ней!

– Это невозможно!

– Отправить ее обратно домой!

– Ни за что!

– Вы осмелитесь пренебречь своей женой?

– Осмелюсь!

Тогда Ли Феньянь метнулась к кровати императора, схватила его обеими руками за горло и принялась душить, отчего Юай пришлось вбежать в комнату в сопровождении четверых охранников Гуан Цзуна, которые оттащили рассвирепевшую жену, оставив императора потирать синяки на шее и плакать как девчонка, – унижение супруга вызвало у Ли Феньянь взрыв хохота.

– Прекрасно, повелитель мой, – объявила она, отбиваясь от мужчин, пытавшихся ее усмирить. – Если вы не желаете заняться этим делом, тогда я займусь им сама.

– И что бы это значило? – спросил Цзяо Лунь, уткнувшись носом в вонючее плечо Юай.

– Кто знает? – ответила Юай. – У этой женщины здравомыслия не больше, чем у саранчи. Она на все способна, лишь бы настоять на своем.

– Мне жаль императора, – покачал головой мой брат. – Чтобы с ним так разговаривать, да еще женщине, это надо же! И я всем сердцем сочувствую тебе, брат, ведь тебе приходится удовлетворять желания этой волчицы по ее первому требованию.

Я взглянул на Шань, щеки у нее алели, так на нее подействовала последняя фраза Цзяо Луня. Думаю, ни для кого не было секретом, что меня регулярно вызывают в спальню императрицы, но упоминать об этом я бы не стал.

Несколько ночей спустя Ли Феньянь ошарашила меня, сообщив, что, возможно, мне все же дадут разрешение покинуть Линьань.

– Я поразмыслила над твоей просьбой, – начала императрица. Она сидела у окна, развалясь в кресле с резными символами огня, земли, ветра и воды, и накрашенным ногтем постукивала себя по подбородку. – Я поняла, что была к тебе слегка несправедлива. Верно, когда ты впервые примкнул к моей свите, ты честно предупредил о своих дальнейших намерениях, и тебе придется простить меня за то, что, настолько привязавшись к тебе, я не хотела тебя терять. Но теперь я вижу, что это было эгоистично с моей стороны.

Я не сводил с нее глаз в ожидании развязки: либо она жестоко потешается надо мной, либо действительно говорит то, что думает.

– Дочь Небес! – воскликнул я, падая на колени и целуя ее ступни. – Ярчайший Луч Утреннего Солнца! Ваше великодушие поразительно! Я глубочайше признателен вам, и когда я найду моего зловредного кузена Хэя и оборву эту затянувшуюся связь между его головой и телом, я стану воспевать ваше достославное имя бесконечно.

– Разумеется. – Она выставила ладонь вперед, дабы положить конец моим изъявлениям благодарности. – Отпуская тебя, лично я приношу великую жертву. И надеюсь, что ты выкажешь ответную благодарность.

– Безотлагательно! – Я вскочил, расстегивая пуговицы на штанах, и успел спустить их до колен, когда она тряхнула головой, рассмеялась и велела мне остановиться.

– Нет, не это, – сказала она. – По крайней мере, не сейчас. У меня к тебе куда более важная просьба.

– Все что угодно, Высочайшая. Лишь произнесите нужные вам слова, и я полечу исполнять ваше поручение со скоростью тысячи лошадей.

– Комнаты во дворце на самом верху, где наложницы проживают, – сказала она. – Ты там бывал?

– Я знаю, где они, конечно. Но никогда туда не заходил. Для меня это запретные покои.

– Но, стоя внизу, ты разглядывал крышу?

– Да, Ваше Великолепие.

– Тогда тебе знаком балкон, где эта дочь горного козла стоит каждый вечер и мерзко мяукает, загрязняя воздух и выдавливая кровь из ушей невинных душ. Эти звуки разносятся по всему двору, и мой муж Гуан Цзун, дурак дураком, сидит у фонтана и слушает ее серенады с таким выражением на лице, что всем, кто глянет на него, становится не по себе.

Я кивнул. Сам я часто прятался в тени, чтобы послушать, как Хуань, одаренная певица, воскрешает некоторые из наших старинных мелодий.

– Перила на том балконе, – продолжила императрица. – Я бы хотела их ослабить. Несколько болтов стоило бы выдернуть из стен.

– Но если случится так, что… – нахмурился я.

– Если случится так, это всего лишь будет означать, что перила расшатались, и ничего более. Тот, кто ослабит перила, не понесет ответственности за беду, что может позднее произойти с кем-то, прислонившимся к ним. Ты горишь желанием покинуть Линьань и вернуться к своим поискам отмщения ради или нет? Что ж, вот как ты сумеешь достичь своей цели. Могу я положиться на тебя, сделаешь ли ты то, что мне нужно?

Я чувствовал, как падает сердце в груди, пока мои хорошие ангелы воевали с моими плохими, но в итоге я покачал головой.

– Нет, – сказал я. – Сделай я нечто подобное, и кто-то упадет с балкона, тогда я наверняка окажусь в ответе за смерть этих людей, будто сам столкнул их вниз.

– Ничего подобного никому и в голову не придет.

– При всем уважении, Лучезарная, мне ведь пришло.

– Какая жалость, – ответила она со вздохом после продолжительной паузы. – Но, с другой стороны, это означает, что я буду наслаждаться плотскими удовольствиями с тобой еще много, много лет. Возможно, до конца наших жизней? Мы сможем вместе стареть. Разве это не замечательно?

– Умоляю, Величайшая Звезда в Поднебесье, – сказал я, падая на колени.

– Молчать! – гаркнула императрица. – Я обратилась к тебе с простой просьбой, однако ты отказал мне. Тогда почему я должна исполнять твои желания? Нет уж, мы забудем этот разговор, словно его и не было, и вернемся к нашему прежнему распорядку. Раздевайся немедленно, пес, у меня возникла особо странная фантазия, и я хочу поделиться ею с тобой. Сперва она может показаться грубоватой, даже противоречащей законам природы, но меня она приводит в восторг.

И, к моему неизбывному стыду, я решил сделать то, о чем она просила. Спустя два дня, поутру, когда наложницы принимали ванны, я поднялся на верхний этаж дворца, украдкой пробрался по коридору в большую комнату, где женщины сидели по вечерам с шитьем, дожидаясь, пока император призовет кого-либо из них в свою спальню. Сердце тяжело билось в моей груди, страх смешивался с отвращением к себе, но, повторял я себе снова и снова, я ничего такого не делаю, лишь ослаблю несколько болтов, и что бы ни случилось потом, за это я уже не отвечаю.

Взобраться на балкон было очень легко, и оттуда открывался захватывающий вид на дворцовые угодья. Посмотрев вниз, я увидел то место, где каждый вечер сидел Гуан Цзун, наслаждаясь голосом любимой наложницы; из осторожности я хотел поскорее разделаться с поручением императрицы и недолго думая поступил так, как меня научили: вынул кое-какие болты и ослабил несколько других. Положив болты в карман, я вышел в коридор, и тут, к моему ужасу, за моей спиной раздался голос, окликавший меня по имени. Знакомая, хотя и неприятная вонь наплывала на меня.

– Что ты здесь делаешь? – воскликнула Юай, госпожа наложниц, и встала передо мной, сдвинув брови.

– Я заблудился, – ответил я.

– Заблудился? Здесь? Ни за что не поверю. Надеюсь, ты не пытаешься заигрывать с наложницей. Ты ведь знаешь, как наказывают за это?

Кивнув, я пробормотал извинения, и – наверное, из любви к моему брату – она отпустила меня презрительным взмахом руки, предупредив, что об этом никому нельзя обмолвиться ни единым словом, после чего, свернув в коридор, Юай исчезла. Вынув болты из кармана, я пялился на них, осознав наконец всю серьезность того, что я сделал. Мне очень хотелось уехать из столицы, отчаянно хотелось, но разве жизнь ни в чем не повинной девушки не слишком высокая плата за мою свободу? Я взвыл от безысходности, и этот вой освободил меня от проклятья, что наложила на меня Ли Феньянь. Я бросился к комнате наложниц, а оттуда на балкон – в надежде укрепить перила. Но, едва приступив к починке, я услыхал шум, доносившийся из коридора, и, оглянувшись, увидел наложниц – посвежевшие от купания в ванне, облачившись в чистые ханьфу, они гурьбой выходили из своей комнаты. И остановились как вкопанные, ибо мужчин никогда не впускали в эту часть дворца; зажав ладонями рты, девушки не знали, смеяться им или вопить от ужаса.

Я поклонился, умоляя о прощении за то, что вторгся в их священное пространство. Изгоняя меня, Юай процедила сквозь зубы, мол, это было последним предупреждением, и если она еще раз застанет меня здесь, она доложит главе имперской гвардии, а тот, не колеблясь, удалит глаза из моей головы.

– Погоди, – умолял я, зная, что балкон по-прежнему небезопасен. – Ты должна сказать Хуань, чтобы она не…

– Ничего и никому я говорить не собираюсь, – рявкнула Юай, выталкивая меня на лестницу. – Убирайся, ты, развратная скотина, а иначе можешь не дожить до завтрашнего утра.

Часом позже я стоял в тени деревьев, наблюдая, как император садится на свое обычное место и поднимает глаза вверх, ожидая появления своей возлюбленной Хуань. Когда она появилась, я затаил дыхание, волнуясь и надеясь, что перила простоят до завтра, и тогда я вернусь и починю их. Закончив первую песню, Хуань подалась вперед, оглядывая город, раскинувшийся перед ней. Казалось, что все сложится хорошо, опасаться нечего, и я с облегчением выдохнул.