Джон Бойн – Путешествие к вратам мудрости (страница 28)

По дороге домой я завернул в город, где она жила, и под покровом ночи мы вместе уехали. Катя беспокоилась, не случилось бы чего, когда наутро ее отец обнаружит исчезновение дочери. Ранее она уже пыталась сбежать, и у нее на спине до сих пор не зажили рубцы от отцовской плетки. Еще раз сбежишь, пригрозил он ей, я тебя поймаю и сдеру кожу с твоих костей.

Обратно в Мадару[56] мы ехали медленно – нет действеннее способа узнать друг друга получше, чем неторопливая верховая езда, – и на второй день я рассказал моей спутнице о том, что пробудило во мне интерес к резьбе по камню. Когда я был еще мальчишкой, почти каждую ночь меня одолевали яркие, красочные сны о городах и людях, о которых я ничего не знал, и мне не терпелось запечатлеть эти ночные видения, прежде чем солнечные лучи рассеют их до состояния небытия. Увиденное во сне я выцарапывал ножом на стенах нашего каменного домика и соседских домишек, и каждое из этих изображений вызывало у меня такое чувство, будто я воскресил воспоминание о неведомой стране, глубоко запавшей мне в душу. Я описал, как выглядели некоторые из этих изображений, и, кажется, мое пристрастие к резьбе Катя приняла близко к сердцу. Сама она, с ее слов, к творчеству не имела никакого отношения, а также не наделена талантом швеи, поэтому мне не стоит рассчитывать на искусную починку моей одежды руками новой женушки. Все это ерунда, заверил я Катю, ведь она может проявить себя в материнстве и направить свои силы на создание семейного очага – с моей помощью, разумеется. Я ожидал, что ее обрадует такое будущее, и был несколько обескуражен, когда она заявила, что надеется получить от жизни много больше, чем только семью.

– Конечно, когда-нибудь я захочу иметь детей, – добавила она, почувствовав мою обеспокоенность, – но для меня важно и многое другое.

– Например? – спросил я.

– Я пока не решила, – ответила Катя. – Раньше у меня не было возможности помечтать, но почему бы моим мечтам не быть такими же яркими, как твои сны? В конце концов, стряпня, уборка и воспитание детей – это ежедневные обязанности, которые мужчина и женщина могут поделить между собой.

Я обернулся к ней, дабы понять, всерьез она говорит или только дурачит меня столь курьезными соображениями, но Катя умела сдерживать смех, так что розыгрыш удался ей на славу, и я невольно улыбнулся. Жена со здоровым чувством юмора меня вполне устраивала.

– Забавная шутка, – сказал я. – Если не остерегусь, ты, глядишь, будешь звать меня женой, а я тебя мужем!

– Нам незачем заходить так далеко, – продолжила Катя тем же серьезным тоном. – Но ты должен понять: каждый день моей жизни я делала только то, что от меня требовали мужчины. А мой отец, будь проклято его имя во веки веков, вбил мне в голову, что в этом мире я очутилась лишь затем, чтобы доставлять удовольствие мужчинам. Благодаря тебе я обрела свободу. Но это еще не значит, что я поменяю одну разновидность рабства на другую.

– Я не покупал тебя, Катя, – поспешил вставить я из опасений, что она превратно поняла мои намерения. – Я лишь хочу, чтобы ты была счастлива. Но когда ты говоришь «обрела свободу»… Свободу делать что?

– Что-нибудь. – Она наконец рассмеялась. – Всякое-разное. Все, что способно придать смысл каждому дню моей жизни. Не волнуйся, – она обхватила меня руками, понимая, что ее неожиданное стремление к независимости меня ошарашило, – я буду тебе хорошей женой, обещаю. Просто не жди, что каждый вечер, когда ты возвращаешься с работы, тебе непременно подадут вкуснейший гювеч или румяную погачу[57]. Я на такое неспособна. Но причин жаловаться у тебя не будет. Муж мой, ты вызволил меня из ада, и я постараюсь, чтобы ты никогда об этом не пожалел.

Я молчал. Меня удивило ее столь глубокое восприятие действительности, но и это мне тоже понравилось, ведь меня всегда тянуло к женщинам волевым. Некогда такой была моя сестра Альбена, внутри у нее будто пылал огонь, но сестра не позаботилась о том, чтобы поддерживать это пламя, и огонь погас окончательно, когда Альбена вышла замуж во второй раз, родила за четыре года четверых детей и оказалась зависимой от человека, ее недостойного. Она превратилась в угрюмую стерву и постоянно жаловалась на тоскливое однообразие своего бытия. Но, по крайней мере, Альбена не попросила меня убить ее нового мужа, что было своего рода достижением с ее стороны.

– Мы будем счастливы, даю слово. – В голосе Кати множились игривые нотки, а когда она прошептала мне на ухо мое имя, я возбудился и, натянув поводья, остановил коня, чтобы мы смогли поваляться на поляне в свое удовольствие.

Когда мы прибыли на место, вся наша семья радушно приветствовала мою новую любовь, за исключением сестры моей Альбены, окинувшей Катю недоверчивым, враждебным взглядом. Я не удивился, застав сестру в родительском доме, – их дом она предпочитала своему собственному, где ее дебелый муж Ксанф торчал почти безвылазно, либо кушая, либо размышляя о следующей еде, либо смакуя воспоминания о предыдущей. Некогда Ксанф был солдатом, как и Марин, и не кто иной, как наш отец, навязал своей старшей дочери этот брак вскоре после кончины ее первого мужа. Внезапная смерть мужчины в расцвете лет вызвала немало толков: не Альбена ли выжила супруга из этого мира? – судачили соседи, и тогда наш отец уговорил сестру поступить, в его понимании, разумно, взяв в мужья человека намного старше ее и таким образом восстановив уважение к нашей семье. Ксанф был мужчиной необычайно тучным, за что его прозвали Громадой Бегемотом из Мадары, и мы все были уверены, что он не протянет и нескольких месяцев, а затем Альбена вновь заживет на свой лад. Однако год следовал за годом, а Ксанф по-прежнему дышал, ел и явно не пренебрегал супружескими обязанностями, ибо дети рождались один за другим, к отчаянию моей сестры.

Хотя из Мадары я уезжал всего на несколько недель, мать обнимала меня так, словно вновь увиделась с давно пропавшим сыном, и даже одряхлевший отец встал с постели, обрадовавшись, как ни странно, моему возвращению домой. Но поразило меня другое: в мое отсутствие отец исхудал до костей, щеки у него впали, болезнь соскабливала жир с его лица, и мне хотелось отвернуться из уважения к сильному и грозному человеку, каким он когда-то был. Теперь от него осталась лишь тень былого воина, наводившего ужас на врага, и я расстроился, но, зная, что отец терпеть не мог проявления чувств, особенно с моей стороны, я лишь молча наклонил голову, чтобы он возложил ладони на мое темя и прочел благодарственную молитву в честь благополучного возвращения сына.

– На обратном пути все прошло гладко? – спросил отец.

– Трое разбойников попытались ограбить нас в дороге, – ответил я, надеясь произвести впечатление своей лихостью, – но я пришпорил коня и легко оторвался от них.

– Я знал, настанет день – и ты вернешься, – со слезами на глазах проговорил отец. – Все твердили, что ты уехал навсегда, но я не слушал их болтовню. И ты таки вернулся домой, чтобы попрощаться.

– Он думает, что ты Явис, – сказала Альбена, вставая и закатывая глаза. Взяв отца под руку, она повела его к очагу. – Хочешь, притворись Явисом, брат, или не притворяйся, разницы никакой. Сегодня с утра ему взбрело в голову, будто я Старая Парави, та, у которой маслобойка, хотя она вдвое старше меня и все лицо у нее в бородавках. А вчера он принял Флозу за козу.

– Неправда. – Мать развернулась к нам, возмущенная подобным наветом. Даже теперь, после многих лет нескончаемых измен, она по-прежнему защищала отца от всех, кто был им недоволен. – Он принял козу за меня. А это большая разница.

– Жила-была коза, жила-была ты, – Альбена опять закатила глаза, – и он не знал, кто из вас кто. Не то чтобы мы…

– Я не Явис, отец, – перебил я сестру, шагнув вперед и опускаясь на колени. – Он был твоим перворожденным сыном. Я твой второй.

– Нет, – брезгливо поморщился отец. – Ты силач, а тот был существом никчемным. Он сбежал из дома много лет назад, да будет навеки проклято его имя. Нет, ты Явис. Я узнаю тебя всегда и везде.

Мать взглядом умоляла меня пожалеть отца, оставив его в заблуждении.

– Я приехал не один, и сейчас вы удивитесь, – объявил я, вставая с колен. То, что жена осталась снаружи, не решаясь войти без приглашения, я заметил только сейчас. – Катя! – позвал я, выглядывая на улицу и подзывая ее взмахом руки. – Иди сюда! Познакомься с твоей новой семьей!

Она вошла в дом, стесняясь, с опущенной головой, и в комнате все затихли от изумления. Даже детишки Альбены на несколько мгновений прекратили визжать и мутузить друг друга и, раскрыв рты, уставились на это прекрасное видение.

– Пока я был в отъезде, – сказал я, встав спиной к детям, – мне невероятно повезло, я влюбился. Мы с Катей поженились по дороге из Варны.

Родители и сестра в недоумении воззрились на нас и словно онемели, но мать скоро пришла в себя и, улыбаясь, подошла к своей новой дочери, обняла ее и расцеловала в обе щеки. Катя, растроганная неожиданной пылкостью свекрови, заплакала, и даже Марин казался довольным появлением в нашем доме столь чудесного сокровища.

– Будь я помоложе, – отец похлопал себя по колену, призывая Катю сесть поближе к нему, но она отклонила приглашение, – не в постель моего сына забралась бы ты сегодняшней ночью.