Джон Бойн – Путешествие к вратам мудрости (страница 25)

Наконец с едой было покончено, а время начало поджимать, и мне ничего не оставалось, кроме как собираться в путь. Когда я был готов к отъезду, на выходе меня подкараулила Каси.

– Ты вернешься сюда опять? – спросила она, и я кивнул.

– По дороге домой, – пообещал я. – В Анурадхапуре я, наверное, задержусь на некоторое время, но на обратном пути в Негомбо переночую здесь, конечно.

Она потянулась ко мне, и на сей раз нашего поцелуя никто не прервал. Выводя коня из стойла, я ощутил прилив бесшабашного веселья. Путь мой лежал на север, и, казалось, сам Будда влечет меня за собой.

Гренландия

623 г. от Р. Х.

Второй день моего путешествия выдался настолько тяжким, что я невольно задумался, а не прав ли был мой отец, предрекая мне неминуемую гибель задолго до того, как я встречусь с Ангердлангуаком, вождем северного народа алеутов, под началом которого, если верить слухам, состояло шесть тысяч человек. Лично я сомневался, что столь огромное число душ способно уместиться не то что на острове, но даже во всем мире.

– Ты никогда не уезжал дальше нескольких миль от дома, – сказал Маарак вечером накануне моего отъезда, вскоре после того, как мы похоронили мою тетю, и все же отцу не удалось уговорить меня дождаться перемены погоды. – Ты даже полынью не умеешь прорубить, чтобы не провалиться в нее, – приходится вылавливать тебя вместо рыбы. И с чего ты возомнил, будто путешествие в сотни миль ты одолеешь без сучка и задоринки?

– В полынью я провалился один-единственный раз, – с раздражением ответил я. – Тогда я был еще мальчонкой, да и то не провалился бы, если бы Ерут не столкнул меня.

– В Неведомом Мире, – покачал головой отец, – ты окажешься раньше, чем закончится первый день твоей поездки.

По правде говоря, я волновался, собираясь в путешествие, но верил, что обладаю силой воли и стойкостью достаточными, чтобы справиться с любыми невзгодами, какие могут возникнуть в дороге. В конце концов, Бьорк, доверенный сподвижник Ангердлангуака, проехал от северо-западной оконечности мира до нашей деревни без происшествий, а ведь он был старым и жирным, тогда как я молод и здоров. Правда, Бьорк взял с собой восемь человек в помощь на время поездки, а также сто собак, я же путешествовал один, и при мне было только шесть мохнатых сотоварищей, наученных волочь сани.

Следуя наставлениям Бьорка, я ехал прямиком по северному тракту, почти не приближаясь к западным фьордам.

– Три дня держись дороги на север, – напутствовал меня Бьорк. – И вскоре ты услышишь нас, ты учуешь нас, ты найдешь нас.

Погода не сильно отличалась от той, к которой я привык дома, не глубже был снег под ногами и не крупнее снежинки, падавшие с неба, и я чувствовал себя как никогда способным выдюжить в этой гонке. Я просто должен быть уверен, что еду по верному пути, а решительности мне не занимать. Я кутался в шкуры двух карибу, одна, мехом внутрь, прилегала к моей коже, другая была вывернута наружу. Руки мои были упрятаны в рукавицы из рыбьей кожи, а неделей ранее мой кузен Хаанси, добыв четырех морских котиков, сшил для меня новые унты, доходившие до колен. Мой молодой помощник, красавец Паркк, пел колыбельную о разноцветном лососе, пока Хаанси натягивал на меня унты, а потом оба разразились хохотом, но я так и не понял, что их развеселило.

Собаки старались изо всех сил, бежали, не сбавляя скорости, но к вечеру от снежной слепоты у меня задергались веки. Еще я боялся, что путь совсем занесет, а на санях, застревающих в снегу, мы далеко не уедем. Время от времени я проверял сумку с амулетами, хранившуюся в моем мешке, – оброни я сумку, и мне уже никогда их не найти, и тогда вся моя затея с путешествием окажется бессмысленной. Конечно, я тоже носил на шее оберег, простенький талисман из волчьей шкуры и птичьих перьев, сделанный всего за несколько дней до отъезда. Когда я падал духом, стоило прижать ладонь к оберегу, и его силищей заряжались мои кости, побуждая двигаться дальше.

К счастью, предыдущей ночью я спал на удивление крепко, а потом час за часом тешился воспоминаниями о девушке, с которой я недавно познакомился. Звали ее Каасалок, и как же мне хотелось вновь увидеться с ней по пути домой. Встреча с этой девушкой взбудоражила меня, чего со мной давно не случалось, и я пытался понять, согласится ли она войти в мою жизнь и одарить меня детьми. С некоторых пор эта мысль часто вертелась в моей голове, ибо в возрасте двадцати лет я уже начинал стареть, а сыновей до сих пор не прижил, ни одного, кто мог бы унаследовать мое имя.

Наконец вдалеке замаячили иглу, и я что есть мочи принялся погонять собак, заставляя их бежать еще быстрее. Двадцать или тридцать больших иглу стояли вразброс на льду, и, по моим прикидкам, по меньшей мере четыреста человек жили в этой общине. Я натянул вожжи, собаки остановилась, а мужчины, что рыбачили, окружив полынью, притихли. Один из них, положив снасть на лед, направился ко мне. С должным уважением я приветствовал его и спросил, пустят ли меня к ним переночевать.

– Как звать тебя, незнакомец? – спросил этот человек, и когда я ответил, он, морща лоб, с трудом повторил мое имя по слогам.

– Ладно, если можешь заплатить, мне плевать, как тебя кличут, – сказал он, добавив, что его зовут Эйп. – Но предупреждаю: сегодняшняя ночь выдастся для нас тяжелой. Этой ночью мы будем прощаться с нашим старейшим другом. Часов через несколько он отправится в Неведомый Мир, отчего мы пребываем в тоске и печали.

Я заверил его, что мне хватит денег расплатиться за постой, и выразил соболезнования его народу, ибо великое горе постигло их. Ватага ребятишек выбежала из ледяных спален, отвела моих собак в укрытие, где их покормили, а я проследовал за Эйпом в самое большое иглу, где меня угостили мясом моржа и овцебыка, сваренным на пару. На мясо я набросился как голодный волк, и оно придало мне сил. Посреди помещения на высоком стуле восседал старик, десятки мужчин, женщин и детей подходили к нему и, опустившись на колени, просили наложить руки на их головы, а он, закрыв глаза, бормотал над ними заклинания. Я никогда не видел такого обряда и подумал, не святой ли он какой-нибудь. Его обветренная кожа была помечена столькими бороздками и трещинками, что лишь по ясным голубым глазам можно было догадаться, что он человек. Что-то в его осанке подсказывало: за свою долгую жизнь он испытал много боли.

– Ну не так уж много, но кое-что испытал, да, – поправил меня Эйп, когда я поделился с ним своими наблюдениями, и с нежной грустью посмотрел на участников церемонии. – Зовут его Гудмундур. Когда-то он был учителем здесь, поэтому все его знают и почитают. Многих моих друзей он научил охотиться, рыбачить, метать копья, взбираться на ледяные горы. А еще он мой отец.

От удивления я даже перестал есть.

– Здесь все к нему льнут, – отозвался я. – Выходит, его неустанные хлопоты обернулись неким весомым достижением?

– Именно он отправляется в Неведомый Мир, – ответил Эйп с горестной улыбкой. – Мы прощаемся с ним и получаем благословение, прежде чем его путешествие окончится в том краю, откуда никому не дано возвратиться.

На юге нашей страны погребальный обряд совершали в иной последовательности, но я слыхал, что чем дальше на север, тем более распространен именно такой распорядок. Я нашел их обычай странным, даже слегка варварским, но не мне было судить о местных привычках.

– Он болен, – продолжил Эйп. – В памяти у него все стерлось. Тело более не исполняет его желаний. Он не может ни позаботиться о себе, ни помочь общине. Так что мы должны сказать ему «до свидания». А ты, незнакомец, – теперь он смотрел прямо на меня, а не на вереницу людей, что тянулась к почти безжизненному телу его отца, – что привело тебя сюда?

– Еду на дальний север, – ответил я. – Великий Ангердлангуак ожидает меня.

Эйп приподнял бровь, он явно заинтересовался мною.

– Вы с ним близки? – спросил он.

– Нет, – ответил я. – Но я умею делать амулеты и получил заказ создать нечто такое, что он мог бы подарить своей жене. – Порывшись в мешке, который я во время путешествия ни на миг не выпускал из рук, я вынул один амулет. Всего их насчитывалось шестнадцать, а тот, что я выбрал, превосходил все прочие по тонкости исполнения и предназначался самому вождю. К перьям птицы-подорожника, казарки и сибирской гаги я добавил кусочки стекла, отражавшие свет, а также алые и золотые нити – символ славы. В середине поместил изображение сыча – символ мудрости, а над ним метателя копья – образец мужества.

– Ты и впрямь умелец. – С амулетом Эйп обращался с осторожностью человека, понимающего ценность красивых вещей. – Должно быть, оберег вроде этого и стоит изрядно.

Я улыбнулся, но решил не говорить ему, насколько много Ангердлангуак согласился мне заплатить. В конце концов, с Эйпом я познакомился только что и опасался, как бы мои сокровища не были украдены, когда я засну, если не самим Эйпом, то кем-нибудь, подслушавшим наш разговор.

– Много ли путешественников наведывается сюда? – спросил я, направляя нашу беседу в другое русло, и Эйп покачал головой.

– Немного, – ответил он. – Хотя сегодня приехал еще один человек, опередив тебя. Он переночует в том же иглу, что и ты… – И тут Эйп, не договорив, оглянулся на своего отца: медленно поднимаясь на ноги, Гудмундур кивком подзывал сына. – Пора, – сказал Эйп. – Ты присоединишься к нам?