Джон Бердетт – Бангкок - темная зона (страница 50)

Я вздремнул пару часов и проснулся от слов, будто в набат бьющих в голове: «Слоновьи игрища». Они запечатлелись в сознании любого, кто знаком с преступным законом, но разве я мог себе представить, что простой камбоджийский монах тоже черпал знания из этой «книги псалмов». Стараясь не разбудить жену, я вылез из постели, взял мобильный телефон и вышел во двор.

— Слоновьи игрища, — шепнул я в трубку, когда он ответил. — Расскажите мне о них.

Монах вздохнул.

— А вы не в курсе? Я считал, все тайские полицейские знают о них. Копы делают шар из гибкого бамбука такого размера, чтобы в нем мог поместиться небольшой человек. Мой отец не был высок и отличался болезненной худобой. В бамбуковом шаре есть люк с запором снаружи. Нас привели в полицейский участок и поставили у стены в глубине двора. Гогочущие полицейские связали отцу руки и ноги, стреножив словно борова, через люк засунули в шар и стали катать по двору — просто для смеха, предвкушая главные события. Затем привели во двор молодого слона — восьми-девяти лет — и стали учить его пинать шар. Вот тогда отец начал кричать. Он был настолько прожженным типом, что мне казалось — будет держаться до конца. Ведь он сам отправил на тот свет немало людей. Но хладнокровие покинуло его после первого же удара великана. Это заинтересовало животное. Слон обнюхал хоботом шар и вскоре понял, что после каждого его пинка человек внутри истошно вопит. Полицейским это казалось забавным.

Футбол понравился слону. Он пинал отца, затем толкал хоботом и снова пинал. Это продолжалось минут десять, пока шар не закатился в угол двора и слон не потерял терпения. Люди не сознают, что у этих животных вспыльчивый нрав. Слон несколько раз ударил шар хоботом, оставив на нем вмятины, и попытался растоптать. Но он был еще слишком для него велик. Новые удары хоботом, и шар уменьшился наполовину. Теперь животное могло на него наступить. Отец орал изнутри благим матом. Затем умолк — видимо, слон повредил какую-то его часть, которая отвечала за крик. Но все-таки, когда огромная ступня опустилась на его поясницу, он издал последний вопль. Следующее, что мне запомнилось, — острые бамбуковые щепки вперемешку с останками родителя.

Пока длилась долгая пауза, я лихорадочно придумывал, что бы ответить. Трудно было ничего не сказать, но брат Титанака слишком развит и умен, чтобы выслушивать обычные соболезнования. Но он выручил меня, снова заговорив.

— Есть фотография.

— Что вы хотите сказать?

— Фотография, как отца топчет слон.

— Кто сделал снимок?

— А как вы думаете? И не один — много. Она извела всю пленку. Я отсканирую несколько штук и пошлю вам.

29

Он прислал мне фото по электронной почте. Я ожидал получить любительские кадры, на которых смазанный слон давит ногами нечто непонятное. Не тут-то было. Не знаю, каким аппаратом пользовалась Дамронг, но у него был впечатляющий зум. На первом снимке слон был снят крупным планом — он обнюхивал гигантский плетеный шар с четко различимой человеческой фигурой внутри. Затем она навела объектив на отца. Он был гол, если не считать мешковатых шорт. Ясно были видны его понятные только посвященным татуировки. Дальше следовала серия жестоких кадров: слон с поднятым хоботом, слон опускает хобот на беззащитное человеческое существо, крупный план — испуганные глаза беззащитного человеческого существа. Затем остановленное мгновение: разъяренный слон вновь высоко поднимает хобот. И этот же хобот разносит шар так, что осколки бамбука летят во все стороны. Правая передняя нога поднята вверх. Правая передняя нога давит человека в лепешку.

Я устроил себе перекрестный допрос: ты тот человек, кто раньше других должен был найти ключ, выявить модель поведения, которая помогла бы открыть ее истинную природу. Ты провел всю свою жизнь с женщинами и понимаешь женщин так, как никогда не понимал мужчин. Ты прославился тем, что в тебя влюблялись бесчувственные проститутки, потому что ты один из всех понимал их. Так почему же сам не сумел разглядеть, какая она была на самом деле?

«Потому что я был влюблен», — таков был жалкий ответ, но именно он соответствовал истине. Мы почти не делились мыслями и не рассказывали друг другу о своих чувствах, но Дамронг не производила впечатления скучающей профессионалки, в очередной раз изображающей пантомиму любви. Она интересовалась мной, но, оглядываясь назад, я понимаю, что этот интерес был сродни молитвам самки богомола за обреченного любовника. Она интересовалась мною, как интересуются едой. А я выдумал, что у нее есть сердце.

После мига любви, когда Дамронг старалась, чтобы на этот раз было лучше, чем когда-либо в жизни, — разумеется, не ради меня, а благодаря той придирчивой самокритичности, с какой первоклассная балерина относится к себе, исполняя танец перед зеркалом, — ее длинные черные волосы бывали обычно спутаны и взлохмачены. У меня есть снимок, который я сделал в такой момент: волосы растрепаны, сумасшедшинка в глазах, голая, сгорбилась, как ведьма, с обнаженной грудью, смуглая кожа блестит от пота, вся комната пропитана запахом нашей страсти… Глядя на такое, бесполезно отрицать ее власть — это все равно что не признавать наше происхождение от язычников. Сто тысяч лет наши предки в своем коллективном сознании скрупулезно расширяли арсенал необоримого соблазна, и ее искусство заключалось в том, чтобы возвращать мужчин в забытые джунгли смертельного наслаждения. А выбирать самых уязвимых среди них — нетрудная задача, если занимаешься этим всю жизнь.

Обычно я был слишком напуган — опасался, что мое исполнение не на уровне, с ума сходил от страха — вдруг Дамронг сделает колкое замечание, сравнит не в мою пользу с другим любовником, и я потеряю лицо. Ничего подобного не происходило, просто у нее был такой вид, что это вот-вот случится.

В то утро вдобавок к фотографиям слоновьей забавы монах прислал мне видеозапись своего разговора с человеком в маске.

Съемочная площадка — квартира Станислава Ковловского в Пномпене, где он наложил на себя руки. Я узнал дырку в диване. Видимо, брат Титанака, разбогатев, купил хорошую видеокамеру и научился прикручивать ее к штативу. За время разговора она ни разу не сдвинулась с места, и в видоискателе постоянно находился наш великолепный самец, который после нескольких дней, проведенных с безжалостным следователем, пытавшим его душу, растерял большую часть своего великолепия. Невозможно было судить, как велась съемка — открыто или камера была спрятана. Монах, наверное, не очень хорошо прочитал инструкцию, потому что запись начиналась с середины разговора. Английский язык брата Титанаки оказался грамматически на удивление правильным, но говорил он с сильным тайским акцентом.

Станислав Ковловский. Я хочу понять, как вы узнали обо мне и как выяснили, где связаться со мной в Лос-Анджелесе. Вы мне этого так и не сказали.

Монах. У меня есть связи по другую сторону.

С. К. Да-да, конечно, но мы же не станем снова вдаваться в эти духовные дебри.

Монах. В этом нет необходимости.

С. К. (качая головой). Все это очень странно, приятель, совершенно непонятно. Сначала я решил, что вы меня шантажируете. Именно поэтому заставили приехать сюда. Вы что-то знаете обо мне, но мне неизвестно, насколько много. Скажем так, вы убедили меня, что в моих же интересах сесть на самолет и лететь в Пномпень. Затем я подумал: вы собираетесь меня убить. Потом на какое-то время пришла мысль, что вы намерены спасти мою душу — как-никак на вас одеяние монаха.

Монах. Зачем мне вас убивать? Вы уже и так мертвы целую тысячу лет.

С. К. Ну будет, приятель. Не знаю, насколько велик у тебя аппетит. Назови, сколько тебе надо, и, если у меня не хватит, я займу.

Монах. Скажем так: я собираю рассказы о причине и следствии. Давайте вернемся к моменту, как мы его назвали, ослепления, когда вам было… кстати, сколько вам тогда было лет?

С. К. (недовольно ворча). Тринадцать. Я уже достиг половой зрелости. И в конце концов понял, кем стал — членом. Большим, возбужденным.

Монах. Но почему?

С. К. Я уже говорил: единственным законным выходом был спорт, но я в нем не преуспел. Оставалась роль жиголо. Синдром школы «Коломбина».[35]

Монах. Раскройте глубже, Стэн.

С. К. Глубже? Куда уж глубже?

Монах. Это был тот момент, когда вы решили, что на свете не существует морали?

С. К. Да, именно. Хотя потом не изменил мнения. Если бы хотел стать моралистом, вступил бы в какую-нибудь богоугодную шарашку. Только зачем?

Монах. Я думаю, существовало что-то еще?

С. К. Что еще?

Монах. Вроде привкуса тошноты. Было такое?

С. К. Тошноты? Как после секса с плохой партнершей?

Монах. Больше похоже на ощущение отчаяния, только в животе.

С. К. (с удивлением). Да, помню такое. Как вы догадались? Я постоянно испытывал тошноту, пока жил в маленьком городке в Канзасе. Оно исчезло, когда я попал в Лос-Анджелес.

Монах. Что это было — ваша тошнота?

С. К. Все с ней знакомы. Мы называли это чувство хандрой захолустья, но это больше, чем просто хандра.

Монах. Чего-то не хватало внутри?

С. К. (кивая). Да. Вакуум на Главной улице, насколько хватало глаз.

Я понял, что недооценил способности монаха обращаться с электроникой. Он так отредактировал интервью, что оно представляло собой две части. И теперь мы перешли ко второй. Ковловский преобразился — потел, чрезвычайно нервничал. Лицо подергивалось дюжиной судорог. Человек производил впечатление страдающего хроническим страхом.