Джон Бартон – История Библии. Где и как появились библейские тексты, зачем они были написаны и какую сыграли роль в мировой истории и культуре (страница 61)
Ириней в общих чертах говорит о своей методологии, призванной отстоять истинную веру на основе четырех авторитетных источников [4]: апостольской проповеди, учений Господа, предсказаний пророков и провозглашений Закона – по сути, тех, которые мы бы назвали двумя Заветами, Новым и Ветхим. Для первых двух источников ему требуются две традиции: первая – то, чему учили апостолы, и вторая – слова Иисуса. А у него есть только четыре Евангелия, Деяния и собрание посланий. Они не очень хорошо сочетаются, и Ириней сперва приходит в замешательство. В третьей книге своего труда «Против ересей» он сначала пытается уподобить Евангелия «апостольской проповеди», просто сказав о том, что
Причину всей этой путаницы обнаружить нетрудно. В своих трудах Ириней, следуя христианской традиции, обращается к изречениям Иисуса и «воспоминаниям апостолов»: именно так христианская память была устроена в те дни, когда все еще передавалась в устных преданиях – или, возможно, в письменных документах, предшествующих появлению Евангелий. Во времена епископа Лионского эти два вида сведений были записаны в четырех христианских биографиях Иисуса, в которых изречения и рассказы сочетались как неразрывное целое. Матфей в какой-то мере сохраняет прежнее разграничение, где чередуются блоки изречений и повествований, но даже у него они не полностью разделены: только в источнике Q, если он существовал, были одни лишь изречения [5]. Впрочем, традиция, согласно которой все сведения, связанные с Иисусом, передавались в двух упомянутых отдельных категориях, продолжалась еще долго даже после появления Евангелий, где эти сведения были распределены иначе. Ириней пытался применить старую систему к прочтению свода, очень похожего на наш нынешний Новый Завет, и тот факт, что у него ничего не вышло, доказывает: времена изменились [6]. Возникновение Евангелий, в которых рассказы и изречения сочетались, образуя биографию Иисуса, означало, что прежняя модель устарела.
Безусловно, истоки Евангелий, как утверждали приверженцы «критики форм», кроются в устных свидетельствах об Иисусе, а их фиксация в письменном облике, пусть и моментальная, если смотреть в долгосрочном плане, сперва – и, возможно, даже Иустину и Иринею – представлялась как своего рода памятные записки для более позднего круга проповедников и учителей. Несомненно, мы все еще находим такое отношение у Климента Александрийского, который «по-прежнему, как в старые времена, представлял Евангелие в виде инклюзивного рассказа, в котором содержание важнее, нежели точное расположение текста» [7].
В этом, возможно, и кроется истинная причина того, почему Церковь терпимо относилась и к разным Евангелиям, и к разнообразию новозаветных манускриптов. За первые поколения никто из христиан не писал комментариев к Евангелиям словно к священным книгам: ими просто пользовались как источниками для проповеди и учения. Да, по виду то были книги, но в принципе – по большей мере блокноты с заметками, а не литературные труды. Как мы видели в главе 8, по существу они
Свитки и кодексы
Первый соответствующий феномен, все еще до конца не объясненный, состоит в том, что почти все найденные нами манускрипты с новозаветными книгами имеют облик кодекса, а не свитка. Кодекс напоминал современную книгу: он был написан на отдельных листах и скреплен вдоль одного края, так, чтобы его можно было открывать на любом месте. В свитках, напротив, текст располагался в вертикальных колонках, и до них добирались, держа свиток обеими руками и вращая его вокруг двух цилиндрических стержней: чтобы найти то или иное место, нужно было прокручивать свиток вперед и назад. Мы, несомненно, решим, что форма кодекса гораздо удобнее [8], но в Древнем мире свитки обладали намного более высоким статусом – и люди научились прокручивать их с завидным мастерством. Важные тексты в кодексах не записывали – их использовали как блокноты, для заметок и черновиков.
В иудаизме для Священного Писания использовали только свитки. В общем-то, так поступали с высокой литературой и в греко-римском мире: никто бы и не подумал записывать в кодексах тексты Гомера или Вергилия, и равно так же ни один иудей никогда бы не изготовил кодекс с Пятикнижием. Марциал, римский поэт, пытался повысить популярность кодексов в ряде эпиграмм, созданных с 84 по 86 год, и писал о том, что кодекс гораздо удобнее свитка и прекрасно подходит для путешествий, – примерно так мы воспринимаем малоформатные издания.
Ты, что желаешь иметь повсюду с собой мои книжки
И в продолжительный путь ищешь как спутников их,
Эти купи, что зажал в коротких листочках пергамент:
В ящик большие клади, я ж и в руке умещусь.
Чтобы, однако, ты знал, где меня продают, и напрасно
В Городе ты не бродил, следуй за мной по пятам:
В лавку Секунда ступай, что луканским ученым отпущен,
Мира порог миновав, рынок Паллады пройдя[47].
Идея вошла в моду лишь много позже – но христиане, тем не менее, в плановом порядке делали кодексы с Евангелиями и посланиями Павла [9]. Самые ранние папирусные кодексы, дошедшие до нас частично, восходят к II–III векам: это так называемый папирус Честера Битти, в котором содержатся фрагменты Евангелий и посланий Павла, а также отрывок Евангелия от Иоанна; и папирус Бодмера с Евангелиями от Луки, Иоанна и Матфея и фрагментами Соборных посланий [10].
Конечно же, в то время христианские произведения еще не были Священным Писанием. Факт этот, как мы видели, подтверждается тем, что раннехристианские авторы почти никогда не цитируют их с предваряющей формулировкой «как написано», и по первому впечатлению можно предположить, что статус у этих христианских трудов был ниже, чем у иудейского Священного Писания. Даже во II веке Иустин Мученик ссылается на Евангелия как на «мемуары» (απομνημονεύματα) апостолов. Он пишет о том, что на христианском богослужении Евангелия читались наряду с «пророками» [11]: возможно, под этими словами имеется в виду весь Ветхий Завет. Но близость еще не влечет за собой равенства, и вполне возможно, что равноценным статусом с ветхозаветными книгами Евангелия не обладали, – поскольку представляли собой не Священное Писание, а просто апостольские воспоминания. Знак этого противопоставления – разграничение по принципу «кодекса и свитка». Кодекс, если повторить вышеозначенную формулировку – это «не книга», и безусловно, не «Священное Писание» [12].
Впрочем, мы не должны уравнивать выражение «не являлся Священным Писанием» с выражением «расценивался ниже, чем Священное Писание». Ключевую роль играла не внешняя форма христианских произведений – несомненно, намного более неформальных, чем ветхозаветные Писания, – но их содержание. В любом случае, со временем чувство того, что новозаветные манускрипты не обладают священной сутью, утратилось, и к ним начали относиться точно так же, как и к ветхозаветным книгам. Должно быть, это случилось ближе к эпохе Оригена, заложившего традицию комментариев к Евангелиям – он писал их и к евангельским текстам, и к Ветхому Завету. Но уже в самом Новом Завете, во Втором послании Петра (возможно, возникшем в начале II века), сказано, что послания Павла «есть нечто неудобовразумительное, что невежды и неутвержденные, к собственной своей погибели, превращают,
Но по крайней мере до Иринея продолжалась традиция, согласно которой священными почитались не сами новозаветные произведения, облеченные в книги, а предания, сохраненные в них. И утрата этого смысла привела – что парадоксально – к тому, что новозаветные тексты в некотором роде потеряли и статус крайне важного источника знаний об Иисусе и о вере, которой он учил и которую воплощал, и стали частью более широкой Библии. Прежнее чувство того, что они не являлись Священным Писанием (здесь имеется в виду Ветхий Завет)