Джон Бартон – История Библии. Где и как появились библейские тексты, зачем они были написаны и какую сыграли роль в мировой истории и культуре (страница 60)
Несомненно, в глазах большинства христиан силой обладает лишь тот канон, в который включены только части «официально принятого». Например, многие протестанты придают Посланию к Римлянам намного больше значения, нежели Посланию Иакова (которое Лютер, как мы еще увидим, хотел, по сути, понизить в статусе и устранить из Нового Завета); католики по большей части, видимо, склонны считать Евангелия важнее Посланий Павла. Мало кто из христиан на самом деле полагает, будто Книга Левит сравнима по своей важности с Книгой пророка Исаии, не говоря уже о Евангелиях. Если учесть, сколь разнообразны библейские книги, то, должно быть, практически невозможно придать им всем одинаковый статус. Подобные попытки, в чем мы убедимся в дальнейшем, как правило, подразумевают некие особые приемы, призванные к тому, чтобы все тексты зазвучали в унисон – скажем, восприятие всех ветхозаветных книг как в сущности аллегорических. (Об этих приемах мы поговорим в главе 13.) С другой стороны, пусть в иудаизме и существует «канон в каноне» в форме Пятикнижия (Торы), но в нем нет чувства того, будто какая-либо часть Еврейской Библии несущественна и не играет важной роли. Она имеет четкие границы, и у нас есть ясный ответ на вопрос, что входит в нее, а что – не входит. А христианский канон, как мы видели – концепция более туманная. Как и ожидалось, для христиан таким каноном является четко определенный Новый Завет, хотя и это решалось не в один день, – равно так же, как далеко не сразу установился в иудаизме канон Еврейской Библии. В двух следующих главах мы проследим, сколь извилистый путь вел к ясно оформленному Новому Завету. И еще мы увидим, что Библия, даже после того, как удалось договориться о ее содержании, все еще проявляла себя как ряд главных, сердцевинных текстов, окутанных полумраком менее важных – а не как цельный и нерушимый монолит.
10. Христиане и их Книги
К концу I века нашей эры те книги, что сейчас присутствуют в Еврейской Библии – свод литературы Древнего Израиля – обрели у евреев официальный статус, и христиане (как иудеи, так и неиудеи) приняли этот статус как данность. Когда кто-то цитировал эти книги как в христианских, так и иудейских источниках, цитаты непременно предваряли формулировки вроде «так написано» или «так сказано в Писании». Эти книги окружал ореол авторитетности и формализма, и многие из них даже начинаются с притязания на то, что их изрек сам Бог. Особенно ясно это на примере Второзакония:
Вот, я сегодня предложил тебе жизнь и добро, смерть и зло. [Если будешь слушать заповеди Господа Бога твоего,] которые заповедую тебе сегодня, любить Господа Бога твоего, ходить по [всем] путям Его и исполнять заповеди Его и постановления Его и законы Его, то будешь жить и размножишься, и благословит тебя Господь Бог твой на земле, в которую ты идешь, чтоб овладеть ею; если же отвратится сердце твое, и не будешь слушать, и заблудишь, и станешь поклоняться иным богам и будешь служить им, то я возвещаю вам сегодня, что вы погибнете и не пробудете долго на земле, [которую Господь Бог дает тебе,] для овладения которою ты переходишь Иордан.
Возможность того, что в свод добавятся и новые книги, еще не была в полной мере исключена, но сомнений в статусе книг, дошедших до нас как Еврейская Библия, уже не оставалось.
Новый Завет, с другой стороны, изначально не был сводом святых писаний: это была литература, приуроченная к определенному событию – очень важная, но не священная. Каждое из посланий Павла обращено к конкретной ситуации в той или иной из местных церквей, и даже пусть он несомненно рассчитывал, что его письма сохранят и будут читать снова и снова, они не были святыми в том же самом смысле, в каком ими определенно были Еврейские Писания. Евангелия, столь торжественно почитаемые в более поздние времена и в жизни христиан, и на литургии – это квинтэссенция преданий об Иисусе, и естественно, в такой роли их оценивали очень высоко и переписывали для последующих поколений, но среди первых христиан они не расценивались как дословно точные: в христианской религии, в отличие от иудаизма, еще не было традиции точного копирования текстов – и вследствие этого новозаветные манускрипты разительно отличались друг от друга, и ни один из них не был авторитетным.
И все же со временем книги, которые мы называем Новым Заветом, стали Священным Писанием в том же смысле, что и Ветхий Завет: в конце концов, именно так их воспринимают христиане сегодня. Когда свершилась эта перемена? Многие убеждены в том, что этого не могло произойти до IV века – эпохи, из которой до нас дошли первые официальные перечни новозаветных книг. В этой главе я выдвигаю другой аргумент: несомненно, списки подобного рода – развитие более поздних времен, но уже во II веке нашей эры новозаветные книги начали считать священными текстами, а не просто собранием неформальных документов.
Ириней Лионский и Новый Завет как историческая хроника
Есть явные свидетельства тому, что в первые несколько поколений Евангелия не имели влияния священных текстов, а рассматривались как собрание различны сведений об Иисусе, к которым можно было обращаться, чтобы рассказать его историю: равно как Матфей пересказывал Евангелие от Марка, дополняя его или устраняя те или иные фрагменты, так и любой христианский проповедник мог в какой-то мере импровизировать на основе знакомого ему Евангелия – или, возможно, уже нескольких Евангелий, выстроив из них связную мысленную картину [1].
Мы видим это у Иринея Лионского. Во II веке он был христианским епископом и главным богословом в Лионе, где и принял мученическую смерть в 202 году. Ириней делает акцент на важности четырех Евангелий. Он притязает на то, что их не может быть больше четырех – но и меньше их, согласно его словам, быть тоже не может, – а в доказательство проводит аналогии с четырьмя ветрами и (впервые в христианских писаниях) с четырьмя «животными» из Книги пророка Иезекииля (1:5–10) и Книги Откровения (Откр 4:6–7).
И первое животное было подобно льву, и второе животное подобно тельцу, и третье животное имело лице, как человек, и четвертое животное подобно орлу летящему.
По традиции этих животных отождествляют с евангелистами – это, в соответствующем порядке, Марк, Лука, Матфей и Иоанн.
По мнению некоторых, это может означать, что признание четырех Евангелий – событие недавнее, иначе зачем бы Иринею пришлось приводить в доказательство столь надуманные аргументы? Мне кажется, что довод стоит обернуть в иную сторону: натянутые объяснения какому-либо обычаю ищут тогда, когда этот обычай уже прочно укоренен и его не изменить. Но для наших нынешних целей гораздо более интересно то, как Ириней воспринимал Евангелия: он считал их не Священным Писанием, в отличие от Ветхого Завета, а историческими источниками, повествующими о жизни и учении Иисуса.
Как и Иустин Мученик – автор, творивший в более раннюю эпоху – Ириней приписывает высший авторитет не Евангелиям в их завершенной форме, а словам и деяниям Иисуса, о которых повествуют Евангелия. Оба прекрасно знали об этих словах и деяниях, и узнали о них из Евангелий, но при этом ни тот, ни другой не считал, будто Евангелия благодаря этому обрели авторитет. Изречения Иисуса и история о его жизни, смерти и воскресении авторитетны не потому, что записаны в святой книге – а потому, что они, так сказать, живут собственной жизнью за пределами любой записанной версии. Несомненно, те книги, которые мы называем Евангелиями, Иустин называет «Евангелиями» (благовествованием) с осторожностью – и предпочитает ссылаться на них как на «воспоминания апостолов»: здесь все еще сохраняется смысл того, что за словом «евангелие» скрывается главная весть христианства, а не название литературного жанра. Ириней все же перешел к использованию последнего термина, когда речь шла о книгах; но он по-прежнему воспринимает Евангелия как источники, а не как священную литературу. На это обратил внимание Чарльз Косгроув:
Церковь II века не проявляла склонности к тому, чтобы воспринимать Евангелия как отдельные литературные данности, оформленные с богословскими целями; такое мнение о них более современно. Даже в дни Иустина рассказы и изречения представляли собой различные потоки устных преданий, и эти евангельские сведения продолжали жить собственной жизнью, отдельной от их совместного литературного вовлечения в записанные Евангелия. И это вероятно, даже естественно, для Церкви времен Иустина – иными словами, Церкви II века нашей эры – мыслить о логиях [изречениях. –
Это столь поразительно ясно у Иринея, поскольку он так сильно настаивает на авторитете четырех Евангелий. Во второй и третьей книгах своего труда