Джон Бартон – История Библии. Где и как появились библейские тексты, зачем они были написаны и какую сыграли роль в мировой истории и культуре (страница 126)

И если вы хотите лучше понять, как в представлении православных соотносятся Священное Писание и Священное Предание, предлагаю такую аналогию: Священное Писание – это руководство, а Священное Предание – набор раздаточных материалов, разъясняющих его суть [18].

А саму эту аналогию Пентиук объясняет так:

Священное Писание… можно сравнить с руководством, дух которого дерзок, бесстрашен и неукротим. Священное Предание – соборные постановления, сочинения святых отцов, литургия, иконография, аскетическое учение – выступает в роли разъясняющих материалов, дополняющих это руководство. И действительно, следуя этой аналогии, можно заметить определенную комплементарность или взаимодействие. В раздаточных материалах объясняются самые яркие темы книги и подводится их краткий итог. Сходным образом Священное Предание, основанное на Священном Писании, дополняет последнее, поскольку толкует его содержание и концентрирует его в сжатой форме… Раздаточным материалам всегда необходимо руководство, как неустранимая точка отсчета и отнесенности [19].

Опять же, такое чувство, что в теории этот подход в последней инстанции отдает Библии превосходство над Священным Преданием, и умеренный протестант, в общем-то, не найдет, против чего здесь можно возразить – можно вспомнить, что в протестантизме тоже есть своя «священная традиция», выраженная не только в Символах веры, принятых почти всеми христианами как на Востоке, так и на Западе, но и в документах – тех же различных исповеданиях веры, признаваемых в разных протестантских церквях. По сути, совершенно очевидно, что Предание, играющее роль интерпретационной системы, говорит нам о том, какой смысл заложен в Библии. Разъясняющие материалы в какой-то мере определяют то, как мы читаем книгу; точно так же и в католичестве, если сказать как есть, Священное Предание диктует, как следует понимать Священное Писание. Но модель, которую предложил Пентиук, привлекает своим акцентом на том, что Писание и Предание – это не равноценные и не противоположные источники, а явления, различные по самой своей сути. Есть много теорий о том, как соотносятся Писание и Предание, но подход Пентиука – описательный, а не предписывающий – необычен, поскольку уделяет внимание тому, как эта взаимосвязь проявляется на деле. И кроме того, у такой модели есть и другое достоинство: она может подойти и к тому, как понимают Священное Писание иудеи, – только здесь в качестве «раздаточных материалов», объясняющих, как нужно читать Библию, выступает Талмуд.

Незаменимость Библии

Без Библии нам не постичь ни иудаизм, ни христианство. Без Священного Писания каждая из этих религий превращается просто в мимолетные убеждения, которые иудеи либо же христиане разделяют в настоящий момент, и нет никакого критерия, способного послужить мерилом их веры. А тогда возникает вопрос: благодаря чему Библия способна дать обеим религиям столь многое – ведь она же явно не представляет собой официальный документ, подобный Конституции США или Символам веры христианской Церкви? Мне кажется, что здесь главную роль играют исторические особенности, разнообразие и развитие тех книг, которые у иудеев и христиан считаются священными.

С одной стороны, Библия может контролировать и ограничивать религии, притязающие на нее как на собственность. Скажем, в утверждениях, связанных с Иисусом или Церковью, христианам необходимо остерегаться таких, которые явно противоречат новозаветным свидетельствам. Прозвучавший в эпоху Реформации призыв – вернуться к основам «первозданной» Церкви, о которой провозглашали страницы Нового Завета – был небезупречен, поскольку Реформаторам часто не хватало уместных исторических знаний, но, в принципе, он был вполне справедлив. Библия – это главный источник сведений о происхождении христианства, и иных свидетельств, помимо нее, у нас почти нет. Так в критическом исследовании Библии подтверждается тезис, который в XVI веке был протестантским, хотя сейчас его (по крайней мере, в теории) в той или иной степени приняли все Церкви.

С другой стороны, Библия может питать религиозную веру именно потому, что отличается от того, во что иудеи и христиане привыкли верить безотчетно: она может преподносить сюрпризы – причем порой из них способно возникнуть нечто новое и неизвестное, а иногда они становятся для нас настоящим испытанием. Библейские рассказы, присутствующие в Ветхом Завете, Евангелиях и Деяниях, повествуют о событиях, не стремясь направить нас к тому, во что нам следует верить, а воздвигают мир, в который мы можем пройти в своем воображении, после чего и наше восприятие, и наше понимание станут другими. Отчасти именно потому столь ценно, что в Библии есть повествования, а не только догматические определения или директивы. Для целых поколений читателей эти книги стали источником просвещения и глубокого смысла – благодаря истинной сути своего характера, а не просто потому, будто из них сумели что-то вычитать, приняв желаемое за действительное. Библия дает нам, как иногда говорят лютеране, «то, что мы не можем сказать себе сами»; иными словами, в Библии мы находим такие слова и рассуждения, к которым сами, без помощи, могли бы никогда не прийти. Необычайную разнородность библейских источников надлежит не упрощать, стремясь извлечь из них сокровенную суть, а принимать как торжество многообразия. Такое отношение подрывает большую часть традиционных подходов к толкованию, которые (как уже отмечалось) часто создаются с одной целью: убедиться, что Библия выражает «правоверное» послание. Освободить Библию от власти религиозных авторитетов – вот в чем смысл критических исследований, и это ведет к игре контрастов между Священным Писанием и догматами вероучений.

Я хотел бы предложить одно сравнение, которое, вероятно, поможет прояснить, как соотносится Библия с поступками и верой христиан. Мы могли бы представить христианскую веру и Библию в виде двух пересекающихся кругов. В Библии есть строки, не связанные с христианством практически никак, и если христиане вдруг решат, что должны им следовать, это может причинить немало бед: это проклятия, звучащие в Псалтири; это битвы Иисуса Навина; это резкие, гневные обличения, с которыми апостол Павел обрушивается и на обращенных, и на известный ему иудаизм; это пророчества Книги Откровения, пронизанные жаждой мести, и множество законов, упомянутых в Книге Левит. Но равно так же и в христианской вере есть много того, о чем Библия говорит едва заметно или же вовсе не говорит: это доктрина о Святой Троице; это устроение иерархического порядка в Церкви; это сотворение мира из ничего; это смысл смерти Христа и идея о том, что после смерти и до воскресения он снисходил во ад [20]. Все это можно «четко» усмотреть в Библии лишь при условии насильственной интерпретации текста. На самом деле, как я утверждал в главе 13, ветхозаветную историю нелегко вписать в те рамки, в которых ее представляют христиане: конечно, совпадения этих историй добиться можно, но для этого придется насильно исказить естественный смысл Ветхого Завета. Но, тем не менее, Библия и христианская вера имеют очень много общего; по крайней мере, они сравнимы. Конечно, можно спорить о том, в чем именно они совпадают, и у разных церквей, а порой даже у разных людей эта схема может различаться. А вот когда кто-то начинает настаивать на том, будто Библия и вера совпадают совершенно – иными словами, на том, что круг только один, – тогда начинаются проблемы.

Мы могли бы сделать еще один шаг и сказать так: два пересекающихся круга проясняют, что в христианстве играет главную роль, а что – второстепенную, по крайней мере для протестантов. Здесь можно процитировать формулировку из моего собственного англиканского окружения: Тридцать девять статей (1563), вероучительный документ Церкви Англии – максимальное приближение англикан к исповеданию веры – утверждают, что «в Священном Писании заключено все необходимое для спасения». Сперва кажется, что эти слова призваны содействовать возвышенной доктрине, провозглашающей авторитет священного текста. Это явно протестантское притязание: в нем отрицается, что Священное Предание равноценно Священному Писанию. Но важно оценить формулировку очень аккуратно. В ней говорится: если что-либо и необходимо для спасения, вы найдете это в Священном Писании. Это не значит, будто для спасения необходимо все, что находится в Священном Писании, и потому там нет ничего лишнего. И, таким образом, когда я уверяю, что в Библии есть вещи, на которые христианам не нужно обращать особого внимания, я вовсе не противоречу этой Статье. Кроме того, в ней не сказано, будто нельзя делать что-либо или верить во что-либо, если этого нет в Священном Писании. А значит, для поддержки аргументов, связанных, например, с церковной иерархией или с более важными вопросами обычаев и веры, можно свободно обратиться к другим источникам прозрений (скажем, к Священному Преданию или к разуму) – при условии, что никто не утверждает, будто они «необходимы для спасения». Существует область, в которой Библия и вера частично совпадают, и все, что находится внутри нее, не может служить предметом переговоров – такова логика Статьи (и она довольно сложна для верующих, если они знают хотя бы кое-что о том, сколь разнообразны истоки Библии). Но вне этой области и в Библии, и, соответственно, в обычаях и вере, есть вещи несущественные, те самые, которые в эпоху Реформации носили название адиафора, «безразличные вещи».