Джон Бакен – Охотничья башня (страница 7)

И мистер Макканн, защитив таким образом класс буржуазии, резко поднялся и отправился в свою комнату. Он чувствовал себя раздраженным и даже потрясенным. Можно сказать, его палисадник с цветами был безжалостно растоптан случайно забредшим на него быком-поэтом. Но уже лежа в постели, он решил, перед тем как задуть свечу, отвлечь мысли Уолтоном и нашел в книге абзац, на котором, словно на мягкой подушке, смог задремать:

«Когда я покинул это место и перешел на следующее поле, я увидел прелестную картину, доставившую мне немалое удовольствие: это была симпатичная молодая доярка, которая еще не достигла того возраста мудрости, когда разум сгибается под тяжестью страхов, которые, возможно, вовсе и не осуществятся. Многие из мужчин часто грешат этим, но эта дщерь отбросила все заботы и пела, словно соловей; голос ее был хорош, да и песенка была ему под стать — это была беззаботная песня, которую написал Кит Марлоу, кажется, уже с полвека тому назад. И мать юной доярки пропела ей в ответ несколько строф, сложенных сэром Уолтером Рэли в годы ее юности; это были пусть и старомодные стихи, но чудо какие хорошие — думаю, намного лучше тех рубленых топором строк, которые в моде в наши беспокойные дни».

КАК ЧАЙЛД РОЛАНД (И С НИМ ЕЩЕ ОДИН ДЖЕНТЛЬМЕН) К ТЕМНОЙ БАШНЕ ПРИШЕЛ

Диксон проснулся в таком же раздражении, с каким он прошлым вечером отправился в постель. По мере того как в голове всплывали воспоминания о вчерашнем разговоре, перед его мысленным взором возникал весьма неприятный образ мистера Херитиджа. Поэт, можно сказать, сбросил с пьедестала всех его кумиров, и теперь они, поверженные, лежали у ног толпы. По природе своей мистер Макканн был человеком беспристрастным и при необходимости был готов пересмотреть свои взгляды, но этот бунтарь нисколько не убедил его, а лишь привел в раздражение. «И это он называет поэзией!» — пробормотал он себе под нос, содрогнувшись от холодной воды, которой умывался (не потому, что в гостинице не было горячей, а чтобы дополнительно закалить свое здоровье во время отпуска). «Да что ты знаешь о рабочих?!» — добавил он, намыливая щеки перед бритьем. Побрившись, он быстро позавтракал в одиночестве, управившись еще даже ранее рыбаков.

После завтрака мысли его пришли в больший порядок. Диксон уважал молодость, но считал, что вседозволенность только вредит молодежи. «Этот юноша — еще сущий ребенок, не желающий взрослеть, — подумал он. — Ребенок, лишь подражающий в разговоре взрослым. И к тому же не чувствующий, что переходит черту», — заключил он, вспомнив, как Херитидж называл его Канканом. Одно Диксон со всей отчетливостью понимал: никогда больше он не желает видеть мистера Херитиджа и разговаривать с ним. Собственно, именно это соображение и явилось причиной его столь раннего и поспешного завтрака. Отдав себе в этом отчет, он почувствовал себя лучше. Диксон оплатил счет, дружески попрощался с хозяином гостиницы и ровно в семь тридцать вышел в сияющее утро.

Только в Шотландии и только в апреле бывают такие дни: мощеные улочки Киркмайкла еще блестели после ночного дождя, но грозовые тучи уже унесло легким южным ветерком, и небосвод был нежно-голубым, а воздух прозрачным. От пекарни тянуло восхитительным запахом свежего хлеба; вопли младенца из окна звучали свидетельством пробуждения природы, этакой городской версией пения птиц; и даже санитарный фургон у здания больницы выглядел живописно и жизнеутверждающе. Мистер Макканн купил свою ежедневную порцию булочек и имбирного печенья в пекарне (возле которой околачивалась банда мальчишек-посыльных, готовых доставить выпечку в дома состоятельных горожан) и, почти с сожалением оставив за спиной столь приятный городок, направился вверх по склону холма Гэллоу-хилл в направлении равнины Бург-Мьюир.

Как учит пословица, когда пьешь выдержанное вино, не стоит разбавлять его слабым пивом. Поэтому я не буду останавливаться на описании неторопливой прогулки Диксона по зеленым лугам, на его обеде под сенью молодых елей или на его мыслях, которые вскоре снова стали вполне идиллическими. В своем повествовании я хочу перепрыгнуть сразу к трем часам дня и показать вам мистера Макканна, когда он сидит на придорожном камне и внимательно изучает карту. Потому что именно в этот момент его стопы — и наша история — свернули на совершенно другую, неожиданную дорогу.

Место, где он сейчас находился, являлось возвышенностью среди протяженных болот: далеко справа среди сосен была видна белая стена какого-то жилья, а чуть в стороне, за зелеными кустами у подножия склона, еще что-то, похожее на сарай — и больше никаких следов присутствия человека не наблюдалось. Слева от него, на востоке, за поросшим вереском невысоким гребнем холма, испачканного кляксами болотистых участков, возвышалась голубоватая стена большой горы. Дорога впереди Диксона скоро скрывалась в лесочке, но потом, на значительном расстоянии, появлялась и была видна снова; дальше, почти у горизонта, она взбегала на холмистую возвышенность, казавшуюся отсюда непреодолимым нагромождением холодных скал. Судя по карте, именно там был проход на Галлоуэй, которым Диксон и собирался воспользоваться. Но теперь, когда он увидел дорогу собственными глазами, его вдруг охватили сомнения: он подумал, что к западу от себя он найдет больше красот и достопримечательностей. Вспомним при этом, что мистер Макканн жаждал встречи не с торфяными болотами и замшелыми пнями, а с зеленью и весной.

На запад от него далеко в море выдавался большой полуостров в форме равнобедренного треугольника, а дорога, на которой стоял Диксон, была чем-то вроде его основания. На расстоянии мили или около того параллельно ей шла железная дорога, и возле маленькой станции, затерявшейся среди болот, стоял и дымил паровозик. Далее болото сменялось лугом и рощицей, над которой висела легкая копоть от каминных труб невидимой отсюда деревушки. Еще ближе к горизонту зеленел лес, но не еловый, а из старых лиственных деревьев, а рядом поблескивали на солнце устья двух речушек. Самую дальнюю точку мыса с того места, где он стоял, Диксон различить не мог, но видел сверкающее в лучах заходящего солнца море за ним и совсем уже на пределе видимости — рыбачий баркас с обвисшими без ветра парусами.

Разглядывая этот идиллический пейзаж, он вспомнил что-то полузабытое, снова развернул карту и отыскал на ней названия. Сам полуостров назывался Крув, и мистер Макканн подумал, что это слово имеет какое-то отношение к рыбной ловле — несомненно, в одной из замеченных им речушек. Первую из них, судя по карте, он пересек совсем недавно: Лэйвер — с чистой водой, текущей с зеленых холмов. Вторая, под названием Гарпл, спускалась с более суровых гор к югу. Деревня за рощей носила название Далкхартер, и звуки этого слова снова что-то напомнили Диксону. Карта показывала еще большое поместье среди лиственного леса: Хантингтауэр, Охотничья башня.

Это название настолько очаровало Диксона, что он отбросил всякие сомнения насчет дальнейшего пути. Он представил себе древнюю крепость на берегу моря, защищенную сходящимися речными руслами, которую старый лорд Джон Комин Галлоуэйский построил, чтобы контролировать дорогу и побережье, и откуда он отправлялся охотиться на склонах диких холмов, где вереск спускается к зеленым лугам и таинственным темным лесам за ними. Диксону захотелось пройти по берегам Гарпла и Лэйвера до их устьев и посмотреть, как они вливаются в это странное мерцающее море и исчезают в нем. Необычные имена речушек, деревни и поместья звучали для него музыкой. Почему бы ему не переночевать в Далкхартере, если уж карта определенно показывала, что в деревушке есть гостиница? Но решение Диксону требовалось принять незамедлительно, ведь поворот дороги с указателем «Далкхартер и Хантингтауэр» был уже прямо перед ним.

Будучи человеком осторожным и набожным, мистер Макканн сначала испросил благословения Небес, для чего подбросил монету: если она упадет решкой вверх, то он свернет к западу. Выпала решка.

Только Диксон ступил на новый свой путь, как сердце его преисполнилось радости — ему вдруг показалось, что он только что принял одно из важнейших решений в своей жизни. Пейзаж впереди был точно таким, который он рисовал себе в мечтах: покрытый лесом мыс между ручьями, луга и вереск и длинный спуск к далекому морю. Диксон вспомнил себя ребенком, как он сидел в зале кукольного театра и с нетерпением ждал, когда же поднимется занавес и начнется пьеса — то же чувство сладостного предвкушения переполняло его и в этот момент. Настроение его жаворонком взлетело к небесам, и Диксон принялся весело насвистывать. Он подумал, что если еще и гостиница в Далкхартере окажется уютной и пустой, то это будет самый удачный его день в году. Диксон бодро шагал по неровной, заросшей травой дороге; скоро он пересек железнодорожную колею и добрался до того участка пути, где вереск начинал переходить в огороженные невысокими каменными стенами пастбища, и тут темп его шагов замедлился и мелодия замерла на устах: в ста ярдах слева от него по тропинке шел Поэт.

Херитидж тоже заметил его и приветливо взмахнул рукой. Несмотря на охватившую Диксона досаду, он не смог не признать, что накануне вечером неверно оценил физическую подготовку своего критика. Сейчас Херитидж со здоровым румянцем на щеках широко и энергично шагал по тропе, его расстегнутую куртку и спутанную шевелюру трепал ветер, и вообще, он казался куда более спортивным и сильным, чем в курительной комнате гостиницы. Похоже, и настроение его тоже изменилось с желчного на дружелюбное, поскольку он был явно рад снова увидеть Диксона.