Джон Айронмонгер – Кит на краю света (страница 50)

– Хороший стих, чтобы почтить память. Снова апостол Иоанн Богослов?

– Второе послание Тимофею, – поправил Хокинг.

Могилу закончили закапывать уже вместе.

– Хочешь сказать несколько слов?

Несколько слов? Как можно выразить жизнь человека в нескольких словах?

– Никто их не услышит, – ответил Джо.

– Бог слышит наши слова.

«Вскоре он устанет от наших слов», – подумал Джо. Он попытался представить себе Джейн: в ее костюме от Армани, с сумкой от Гермес, в туфлях от Лабутена и с подвеской Тиффани.

– Я не знаю, что про нее сказать, – произнес он. – Она была хороша в своем деле.

А чем она занималась на самом деле? Шортила акции. Делала ставки на крах компаний. Праздновала тогда, когда другие скорбели. Совращала молодых сотрудников – задержавшихся допоздна на работе, лежала на белом диване и закатывала вверх свою юбку. Развелась с тремя мужьями. Или это они развелись с ней. Какая сейчас разница? Имеет ли все это какое-то значение?

– Она мне нравилась, – признался Джо. Это, казалось, была честная эпитафия. – Работать с ней было… весело. – Нет, это не совсем точное определение. Наверное, волнительно. Как будто сидел на краю пропасти. Некоторые боялись упасть, но Джейн бы понравилось их падение. Он подумал про Колина Хелмса и Генриетту Адлам.

– Пока-пока, – прошептал он и помахал испачканными в земле пальцами. – Пока-пока.

– Ты в порядке?

– Да.

Они отнесли инструменты на место. На востоке появилась полоска рассвета.

– Вы оказались правы, – сказал Джо, – миру может наступить конец, но солнце все равно взойдет.

– Именно так.

Они провозились всю ночь? Вероятно, да. Сон перед лицом смерти казался пустой тратой драгоценных часов жизни.

У внутренних дверей, которые вели в колокольню, они обнаружили аккуратную кучку еды и конверт с надписью «Джо». Рядом стояла прозрачная пластиковая канистра с водой. Среди вещей нашлись одеяла, куртки и чистая одежда.

– Кто-то думает о нас, – улыбнулся Джо. Он поднял одеяла и куртки. – Еще больше одеял! Они считают, что мы умираем от холода?

– Наверное, – ответил священник.

Джо подхватил конверт и указал на канистру с водой.

– Возьмете ее?

– Приятно, что о тебе помнят, – произнес Хокинг, когда они зашли в башню. Он щелкнул выключателем, надеясь, что на лестницах загорится свет. – Но лампочка перегорела.

Они стояли в кромешной темноте.

– Думаю, что дело не в лампочке.

Они зажгли факел, чтобы разглядеть путь наверх.

– В деревне ни одного огонька, – сообщил Хокинг, глядя в открытое окно.

– Потому что все сейчас спят.

– Это отключение электричества.

«Отключение электричество – вот оно», – подумал Джо.

Они сели и закутались в одеяла, выпили из консервной банки немного фруктового сока. Как только солнце поднялось достаточно высоко, Джо вскрыл конверт.

– Это от Мэллори, – сказал он. Письмо заставило его улыбнуться. Он четко слышал голос старого доктора. – А теперь послушай меня, Джо, – начал он читать вслух. – Это предписания врача. Одеяла вам понадобятся. Держитесь в тепле. Пейте много жидкости. После исчезновения симптомов вы будете заразны еще, по меньшей мере, семь дней. Вам придется продержаться восемь или девять дней, чтобы во всем убедиться. Располагайтесь. Каждый вечер мы с Полли будем приносить вам воду. Если понадобится что-то еще, то оставьте нам записку. Не храните грязную одежду. Она может быть заразной. Ради всех нас, Джо, ты можешь сделать одну вещь: ежедневно – примерно в обеденное время – звони в колокола. Хватит и по одному удару. Гулкий колокол для Элвина и звонкий для тебя. Так мы будем знать, что вы живы и все хорошо.

Он передал записку Элвину, который прочел ее еще раз, а потом вернул обратно.

– Мы можем проторчать тут около двух недель.

– Примерно так. – Если они оба выживут.

В основании башни они отвязали две колокольные веревки.

– Какая из них? – спросил Джо.

– Неважно, так ведь? – ответил Хокинг. – Мы все еще тут.

– Завтра может стать важно. – Важно ли это перед лицом смерти? Но оба только посмеялись над странным утверждением.

– Я счастлив, что вы находите это смешным, – со смехом прокомментировал Джо. – Стоит кому-то из нас позвонить в неправильный колокол, какой переполох это вызовет в деревне? – Он дернул веревку, и раздался отдаленный звук, эхом пронесшийся по всей башне. – Это звонкий, – сказал Джо.

Викарий потянул за другую веревку. Раздался гулкий глухой звук. Они подождали, пока вибрации окончательно не стихнут.

– Я привяжу эту веревку покороче, – пояснил Джо. – Так мы сможем их отличить. – Он завязал узел. – Это будет моя. – Он подумал про настроения в деревне. Мэллори, должно быть, рад услышать колокола. Свидетельство того, что его записку прочитали.

– Люди всегда смеются после похорон, – сказал Хокинг. – Я заметил эту особенность. Совсем немного времени проходит между погребением тела под мои молитвы и первым смехом.

– Ирландцы вас поймут, как мне кажется, – ответил Джо, представляя себе ирландские поминки.

– Жители Корнуолла тоже.

Смеялся ли он после смерти матери? Джо не смог этого вспомнить. Отец был гладко выбрит – это запомнилось. Странный бритый мужчина в костюме. Сгорбленный, изможденный, чужой. Незнакомец на похоронах. «Кто этот человек?» – спросил кто-то. «Это их отец». Но не было ощущения, что он – их отец. Миккель Хак был человеком, который умел смеяться, но в нем, в гладко выбритом мужчине с древним чемоданом в коридоре – не было смеха. Он выглядел холодным и бесчувственным, словно счетовод или сотрудник банка. Джо наблюдал за ним, сгорбленным и сломленным, со ступенек лестницы дома, который когда-то принадлежал ему. Миккель неуклюже обнял сына, когда Джо спустился вниз. Они вместе рыдали. Из кухни вышла Бригита и присоединилась к ним.

Где она сейчас? Размышления о похоронах пробудили в нем воспоминания о запахе ее волос и сырости слез. Он захотел срочно ее увидеть, увидеть отца, чтобы снова обняться – всем втроем. «Посмотрите на эту красивую церковь», – прошептал бы он ей прямо в ухо. «Посмотрите на эти чудесные мельницы», – ответила бы она. Они бы засмеялись, вспоминая ту самую ночь, которая была половину жизни назад.

Они не хоронили Элисон Хак. Возможно, если бы ее закопали в земле, стало бы чуточку легче. Вместо упокоения в холодной темной земле, она, запертая в своем гробу, поехала по ленте механического конвейера и за ней закрылись грубые дверцы. Это был современный способ утилизации тел. Кремация ничего не оставляет от тела, но тогда Джо частичкой сознания надеялся на ее появление с другой стороны, подобно девушке из волшебного представления, которая выскакивает навстречу огням софитов под звуки аплодисментов.

– Мне было семнадцать, когда умерла моя мать, – сказал Джо.

Викарий медленно кивнул.

– Моей сестре было девятнадцать.

– Это было непросто.

– Иначе и быть не могло.

Он знал, как запомнить лицо Мамы. Он тренировался, чтобы никогда не забыть. Джо видел, как она распаковывает рождественские подарки: радость в широко открытых глазах, белоснежные зубы, спокойное лицо. В памяти всплывает, как она стоит на коленях перед каминной решеткой, ее волосы подвязаны лентой. Он может заново воспроизвести этот момент, словно в замедленной съемке, кадр за кадром: как она повернулась в его сторону с широко открытым от удивления ртом, а ее глаза беспокойно смотрели по сторонам.

– Я представляю ее, – сказал он. – Мою мать. Это было пятнадцать лет назад, но в моем воображении она все еще здесь. Настоящая. – Были и другие воспоминания, но не такие четкие. Мама плачет в палатке. Она не плакала в день ухода Папы. Исхудавшее лицо матери, уже не похожей на саму себя, на ее больничной койке, вокруг которой витал стойкий запах разлагающейся плоти: такой же запах он почувствовал в ее спальном мешке тремя годами ранее.

Хокинг был достаточно сообразителен, чтобы не вступать в диалог.

– Если я умру, то вместе со мной уйдут и эти воспоминания. Никто не вспомнит эти моменты.

– Тогда не умирай. – Старик положил руку ему на плечо. – Не сейчас.

Они посчитали еще несколько коробок.

Мама скончалась в кровати хосписа, в своей личной комнате, которая вся была уставлена цветами, а из ее окна были видны лужайки и кормушки для птиц. Она попросила включить песни «Битлз». Сиделка разрешила включить музыку, когда смерть была уже близко. Джо включил музыкальный проигрыватель Мамы и настроил звук таким образом, чтобы он не мешал соседям. Песни играли в случайном порядке: «Земляничные поляны навсегда», «Через вселенную». Вряд ли Мама могла слышать их, находясь в коме. Но такова была ее воля. Джо держал ее за одну руку, а Бригита за другую. Сиделка обнимала Бригиту. Стрелки настенных часов отсчитывали последние секунды жизни Мамы. «Продолжай дышать, Мама», – думал тогда Джо. Вдыхай. Выдыхай. Но ее дыхание было настолько слабым, почти неразличимым.

Никто не знает, какая песня играла в тот момент, когда она умерла. Но в тот момент, когда сиделка взяла ее руку и проверила пульс, а потом многозначительно посмотрела на них, «Битлз» пели «Она любит тебя».

– Это ее послание для нас, – сказал Джо. Он не поверил, но знал, что это правда.

– Наши любимые люди все еще наблюдают за нами? – спросил он у Элвина. – Они смотрят на нас из могил? В это мы должны верить?

– Я верю в это, – ответил Элвин.