Джон Адамс – Хаос на пороге (сборник) (страница 34)
Что это значит? То, на чем настаивает жена – что девочка должна умереть, как все прочие, перейти на ту сторону? Или, как боится Кеннет, это испытание его веры, испытание Авраама? Он должен довериться Богу до конца, сообщить об изъяне дочери, о ее глухоте и оставить здесь? Пожертвовать собственным ребенком, чтобы все остальные смогли спастись?
«ПОСТАВЬ ЕЕ ПРЕДО МНОЙ».
Кеннет знает, что нужно делать. Времени остается мало. Сделав глубокий вдох, он бросается вверх по скрипучим ступеням, через три за раз, словно в беге с барьерами, как будто иначе он просто запнется и остановится. Да нет, не как будто – малейшее промедление действительно собьет его. Кеннет взлетает по лестнице, хватается за ручку, рывком открывает дверь в комнату Пиа… И сталкивается с женой, выходящей из комнаты. Аннабел глядит на мужа безумными глазами, задыхаясь и дрожа всем телом. В руке у нее электрический нож. Он включен, на вибрирующей кромке алая кровь.
«Я опоздал, – думает Кеннет. – Поздно, поздно, поздно».
Аннабел все смотрит на него, нож пляшет у нее в руке. Наконец, она размыкает губы.
– Где она?! Что ты с ней сделал?! Куда ты ее дел?!
«ПОСТАВЬ ЕЕ ПРЕДО МНОЙ» – звучит голос в голове Кеннета. По замершему лицу жены он понимает, что она слышит то же самое – все то же, и то же, и то же. «ПОСТАВЬ ЕЕ ПРЕДО МНОЙ».
Он бросается внутрь комнаты. Они обыскивают все, переворачивают и отбрасывают в сторону матрас, вытаскивают из комода ящики и отчаянно роются в них… Выламывают дверь в кладовку – там тоже пусто. Время между тем припекает, солнце уже вот-вот появится из-за горизонта. Близится новый – и последний – день.
Супруги бросаются к окну и выглядывают наружу. Сначала они ничего не видят, но продолжают вглядываться, и сначала бегущих замечает Аннабел, а потом и Кеннет – или ему так кажется. Два силуэта быстро удаляются, становясь все меньше. Они так близко друг к другу, что почти сливаются в один. Скользнув в узкое пространство между двумя башнями, они теряются на фоне зданий и исчезают в темноте.
Роберт смеется на бегу и не может остановиться. Пиа совсем рядом. Хоть они и не держатся за руки, но то и дело сталкиваются локтями – его левый с ее правым. Каждое касание голой кожи посылает электрический импульс через все тело мальчика. Дело не только в том, что она девочка, не только в том, что это Пиа… Тут все сразу, одно дикое, безудержное, рвущееся наружу веселье. Ликование свободы, упоение бунтом, беспримесное торжество продолжающейся жизни! На утро намечена последняя трапеза – для всех, но не для них!
Занимается рассвет. Назначенный момент все ближе. Роберт глядит на Пиа и смеется, не веря сам себе. Она смеется в ответ, чувствуя то же. Волосы разлетаются у нее за спиной. Так, хихикая, они ныряют в темные переулки, стремясь сами пока не зная к чему и куда.
Улыбка вдруг застывает на лице Роберта, и сердце омрачается. В голове мальчика оживает Голос. Он звучит, отчетливый и холодный, словно неумолимо опускающаяся стальная решетка.
«ПОСТАВЬ ЕЕ ПРЕДО МНОЙ».
«ПОСТАВЬ ЕЕ ПРЕДО МНОЙ».
«ПОСТАВЬ ЕЕ ПРЕДО МНОЙ».
Хью Хауи
Хью Хауи. Автор известного постапокалиптического романа «Wool». Начально самоизданный в виде серии повестей, «Wool» часто становится бестселлером по многим версиям. Другие книги: «Shift», «Dust», «Sand», «The Hurricane» и т. д. Хью живет в Джупитере (Флорида) с женой Амбер и собакой Белла. Смотрите на Twitter@hughhowey.
ugВот-вот
Пружина двигает ходовое колесо, оно совершает оборот, и секундная стрелка перескакивает на одно деление. Все это буйство жизни происходит на запястье Джона, следящего, как мир отсчитывает последние мгновенья, секунда за секундой.
Осталось меньше пяти минут. Чуть бы побольше – и они бы успели. Нужно было ехать небольшими дорогами. Джон смотрит, как убегают секунды, и проклинает задержавшее их столкновение в Небраске. Проклинает себя – за то, что не выехал вчера или хотя бы ночью. Столько нужно сделать. Мир близится к концу, а успеть нужно многое.
Жена, Барбара, шепотом задает вопрос, но для него это лишь фоновый шум, как и вой автомобилей наверху, на трассе. В середине пристроилась на подлокотник их девятилетняя дочь Эмили и интересуется, зачем они съехали с дороги, она ведь не просилась в туалет.
Мимо гудит тягач с прицепом, пневмотормоза тарахтят, как пулемет, словно предупреждает их, чтобы не высовывались.
Джон смотрит наверх, на дорогу. Он спустился с трассы и съехал с обочины, но этого мало. Деревьев поблизости нет, спрятаться негде. Он пытается представить то, что произойдет, но ничего не выходит. В такое поверить невозможно, просто нельзя. И все же он гонит форд, не слушая осточертевшие уже предупреждения автопилота, правит прямо по траве к бетонной опоре рекламного щита. Надпись на щите обещает дешевый бензин и сигареты.
Пять минут. Еще бы минут пять, и они успели бы. Ведь почти приехали.
– Милый, да что же происходит?
Взгляд на жену. Форд подскакивает на кочке, и Эмили вцепляется отцу в плечо. Он слишком долго выжидал, ничего им не рассказывал. Эта ложь из тех, что тянутся и тянутся и становятся все тяжелее и тяжелее. Впору трактором тащить. А теперь его трактор забуксовал, гусеницы разбрызгивают грязь, а секунды убегают.
Джон заводит форд за бетонную опору и останавливается, прижавшись к ней бампером. Выключает зажигание – и все умолкает: назойливые гудки автопилота, датчики ремней безопасности, сигналы навигатора о съезде с трассы. Мир погружается в недолгую тишину. Все произойдет незримо, на молекулярном уровне; только тикает что-то на приборной панели, и секундная стрелка в часах… и дрейфуют в кровеносных сосудах крошечные механизмы.
– Скоро случится большая беда, – говорит наконец Джон. Он поворачивается к жене, но при виде дочери перед глазами у него все плывет. Эмили не пострадает, говорит он себе. Они все трое уцелеют. Хочется так думать – если уж верить в остальное, верить, что произойдет то самое. Думать иначе уже некогда. Целый год сомнений, и теперь Джон – словно вечный пессимист, который, сидя в окопах под минометным огнем, может утешаться тем, что оказался прав.
– Ты меня пугаешь, – говорит Барбара.
– Это тут мы поставим палатку? – спрашивает Эмили, вглядываясь через лобовое стекло и досадливо покусывая губки.
В багажнике форда столько всего, что можно месяц прожить.
Как будто месяц – так уж много…
Джон смотрит на часы. Не много. Совсем не много. Он снова оглядывается на трассу. В машине жарко и душно.
Джон опускает верх форда и пытается найти слова, которые никак не идут с языка.
– Тебе нужно пересесть назад, – говорит он Эмили. – Пристегнись ремнем, хорошо? И обними покрепче мистера Банни. Сделаешь, как я прошу?
Голос у него дрожит. Джон видел и войну, и убийства. И сам ко многому руку приложил. Но закалить душу для такого… Он отпускает кнопку и вытирает глаза. В вышине реактивный след самолета режет пополам голубую ширь.
При мысли о том, что грядет, Джон содрогается. В самолетах теперь, наверное, десятки тысяч людей. Еще миллионы – за рулем автомобилей. Хотя какая разница. Всех ждет один конец. Невидимые механизмы в крови отсчитывают последние секунды.
– Я от тебя кое-что скрыл, – говорит он жене. Та взволнованно хмурится и теперь ждет признания в каком угодно предательстве. Готова услышать, что он двоеженец. Или голубой. Или убил проститутку и возит труп в багажнике. Или играл в тотализатор, а в поездку они отправились, потому что банк забрал у них за долги дом. Барбара готова ко всему. А Джон предпочел бы любой из этих пустячков – правде.
– Я тебе не рассказывал, потому что… я и сам не верил, – мямлит он. Джон смог бы даже допросить президента Соединенных Штатов, не моргнув и глазом, а тут слова не идут с языка.
Сзади Эмили шепчет что-то мистеру Банни.
Джон, натужно сглотнув, продолжает:
– Я там… участвовал в кое в чем… посерьезней, чем обычно. А теперь… должно…
Он смотрит на часы. Слишком поздно. Вовремя не рассказал, а теперь слишком поздно, да и неважно. Увидит сама.
Джон тянется к ремню безопасности, пристегивается. Глядя на пролетающий лайнер, шепчет молитву за тех, кто там вот-вот… хорошо, что они умрут прежде, чем самолет рухнет.
На приборной доске лежит книга с вытисненным названием: «Инструкция». Ах, если бы не пришлось ее применять…
– Что же ты натворил? – спрашивает Барбара; в голосе ее пустота и безразличие. Словно она знает, до каких страшных дел мог дойти ее муж.
Джон смотрит на запястье. Очередной раз дернулась секундная стрелка: вот и назначенный час. Он и его семья должны теперь быть неподалеку от Атланты, а не на обочине дороги в Айове. Должны толкаться в подземном бункере вместе с остальными выжившими – немногими избранными. А они здесь, на обочине, прячутся за рекламным табло, сулящим низкие цены на бензин, в ожидании конца света.
Некоторое время ничего не происходит.
Невидимые, проносятся наверху машины, след от самолета становится длиннее; Барбара ждет ответа.
Мир идет на автопилоте, движим инерцией жизни, людскими интригами – всеми этими колесиками, которые вертятся и вертятся.
Эмили просит ехать дальше. Ей теперь захотелось в туалет.
Джон смеется. В глубине души, с огромным облегчением. На него прохладной волной накатывает эйфория, словно рядом свистнула пуля, и стало ясно – пролетела мимо. Он ошибался. Все ошибались! Книга, Трейси и остальные. Национальный партийный съезд в Атланте – не более чем партийный съезд. Одна из партий выдвигает президента, как оно и планировалось. Не придется целым поколениям выживать под землей. Правительство вовсе не начинило всех людей микроскопическими бомбами замедленного действия, которые в назначенный час просто отключат своих носителей.