Джоджо Мойес – Счастливые шаги под дождем (страница 27)

– Мы сядем на паром «Стар», – сказал Эдвард, схватив ее за руку и потянув за собой к терминалу. – Хочу показать тебе Кэт-стрит.

Джой не бывала на рынке на Кэт-стрит. Предложи она отправиться туда матери, та побледнела бы, говоря, что это прибежище преступников и проституток – правда, мать назвала бы их падшими женщинами – и что туда не ходят люди их класса. Это место располагалось в западной части острова, которую Элис именовала чересчур китайской. Но когда они сидели на деревянных лавках парома, пребывая в блаженстве своего нового состояния и не замечая гомона голосов вокруг, Эдвард рассказал Джой, что со времени революции 1949 года в Китае в эту область хлынуло имущество семей и здесь можно найти ценные старинные вещи.

– Хочу кое-что тебе купить, – сказал он, проводя пальцем по ее ладони, – чтобы у тебя была вещь, которая напоминала бы тебе обо мне, пока мы в разлуке. Что-то особенное для нас обоих.

Он тогда назвал ее миссис Баллантайн, и Джой зарделась от удовольствия. Каждый раз, как Эдвард напоминал ей о статусе жены, Джой думала об интимных подробностях предшествующей ночи.

Они приехали сразу после семи, но жизнь на рынке на Кэт-стрит уже кипела вовсю. Торговцы, сидящие со скрещенными ногами перед скатертями, на которых разложены старинные часы, искусно вырезанные из нефрита изделия. Расположившиеся на скамейках старики, а рядом с ними – клетки со щебечущими птичками. Отделанные позолотой дорожные кофры. Мебель, украшенная эмалью. И над всем этим – сладковатый аромат пасты из репы, которую предлагали разносчики, зазывая покупателей пронзительными голосами и болтая так быстро, что даже Джой, неплохо владевшая кантонским диалектом, почти ничего не понимала.

Все это напоминало Дикий Запад. Но Джой, глядя на энтузиазм Эдварда, подавляла в себе желание прижаться к нему. Он не хотел, чтобы жена цеплялась за него, – он говорил ей об этом накануне. Ему нравилась сила Джой, независимость, то, что она не суетится и не дрожит, как жены других офицеров. Лежа в темноте и обнимая ее, Эдвард тихим голосом рассказал, что знал лишь одну другую женщину, похожую на нее. Он тоже любил ее. Но во время войны ее убило бомбой в Плимуте, куда она приехала к сестре. Джой почувствовала, как при слове «любил» у нее сжалось сердце, хотя она понимала, что эта женщина не может быть для нее угрозой. И с этим чувством пришло пугающее понимание того, что теперь ее счастье в плену у него и она стала заложницей его бездумных слов, почти полностью завися от его доброты.

– Посмотри, – сказал Эдвард, указывая на лавку, у которой толпилось много народа, – вот эта. Что скажешь?

Джой проследила за движением его пальца и увидела небольшую картинку в рамке из бамбука, прислоненную к разукрашенному металлическому горшку. На ней свободными мазками туши на белой бумаге была изображена голубая лошадь, вырывающаяся на волю, но при этом окруженная темными линиями, словно какой-то преградой.

– Тебе нравится? – спросил он. У него, как у ребенка, сияли глаза.

Джой посмотрела на картину. Ей не понравилось. Или, по крайней мере, она не обратила бы на эту лошадь внимания. Но выражение лица Эдварда заставило ее взглянуть на картинку его глазами.

– Нравится, – сказала она. Муж хочет купить это для нее, своей жены. – Очень нравится.

– Сколько? – Эдвард подался к торговцу, который изучал их, примечая хорошую одежду, белую морскую форму.

Теребя длинные свисающие усы, он, словно не понимая, пожал плечами.

Джой взглянула на Эдварда.

– Гейдо цин а? – спросила она.

Торговец взглянул на нее, потом снова пожал плечами. Зная, что он понял ее, Джой повторила вопрос.

Мужчина вынул изо рта глиняную трубку, словно обдумывая что-то. Потом назвал цифру. Непомерную цифру.

Джой недоверчиво посмотрела на него, попросив снизить цену. Но мужчина покачал головой.

Пытаясь сдержать ярость, она повернулась к Эдварду.

– Он с ума сошел, – тихо произнесла она. – Просит цену в десять раз большую, и только потому, что ты в форме. Пойдем отсюда.

Эдвард посмотрел на Джой, потом на торговца.

– Нет, – сказал он. – Скажи, сколько он просит. Сегодня для меня не важно, сколько это стоит. Ты моя жена. Хочу купить тебе подарок. Этот подарок.

Джой сжала его руку.

– Это чудесно, – прошептала она, – но я не могу принять его. За эту цену.

– Почему?

Джой смотрела на мужа, не зная, как выразить то, что хотелось. «Это все испортит, – сказала она себе, – потому что, глядя на эту картинку, я буду думать не о твоей любви ко мне, а о том, что тебя надул этот мошенник. А мне не хочется так о тебе думать».

– Послушай, – прошептала она в ухо Эдварду. Его запах отвлекал ее, заставив вдруг пожелать, чтобы они были не на рынке, а у себя в номере. – Давай сделаем вид, что уходим. Он испугается, что потеряет клиентов. Тогда, быть может, предложит что-то более разумное.

Но торговец стоял и смотрел им вслед, и Эдвард разволновался. Они обходили лавку за лавкой, и он сказал, что ему ничего больше не нравится. Картина – само совершенство, и он хочет купить ее.

– Войдем в храм, – предложила Джой, указывая на украшенный позолотой и яркими красками храм Ман Мо, стоявший на углу Голливуд-роуд. Из дверей храма доносился аромат благовоний.

Но Эдвард рассеянно сказал Джой, чтобы она пошла одна. Переминаясь с ноги на ногу, он сказал, что хочет немного прогуляться.

Джой огорченно отвернулась, думая, что разочаровала его. Утро получилось не таким, как она себе представляла.

Оказавшись в полумраке храма, она немного пожалела, что пришла сюда. На нее, чужестранку, посягнувшую на их святыню, молчаливо обернулись китайцы, зажигавшие свечи в задней части храма. Джой пробормотала приветствие на кантонском диалекте, и это несколько успокоило их – по крайней мере, они отвернулись от нее. Джой подняла глаза к потолку, с которого свешивались бесчисленные тлеющие спирали благовоний, размышляя, когда можно будет выйти. Удастся ли ей скоро уговорить Эдварда сесть на борт парома «Стар», чтобы как можно лучше провести их часы перед расставанием.

И тут перед ней появился сияющий Эдвард.

– Я купил ее, – сказал он.

– Купил – что? – спросила Джой, уже понимая, о чем он.

– Купил. По хорошей цене. – Эдвард обеими руками держал маленькую картину, словно делая свое подношение. – Когда ты ушла, продавец сбросил цену. Наверное, не хотел потерять лицо перед дамой. Я знаю, вся эта чушь про потерю лица здесь очень важна.

Джой смотрела на гордое, улыбающееся лицо мужа и лошадку на рисовой бумаге.

– Ну разве ты не умница? – немного помолчав, сказала она и поцеловала его. – Картина мне очень нравится.

Эдвард был так доволен, пока они шли обратно, что не было никакого смысла говорить ему о том, что она так и не назвала ему ту цену.

Джой, ерзая ногами по полу, посмотрела на голубую лошадь. Потом на свадебную фотографию. После чего подумала, а не угоститься ли одним из писем Эдварда. Теперь ей приходилось себя сдерживать, потому что письма буквально распадались на части, но иногда без них было трудно представить мужа. Джой хорошо помнила смех Эдварда, широкие ладони, ноги в белых брюках, но ей все труднее становилось представить его в целом. За несколько недель до начала морского путешествия она запаниковала, потому что никак не могла припомнить внешность мужа. «Неделя и четыре дня, – говорила она себе, научившись быстро считать в уме. – И я снова увижу его».

– Ты нервничаешь? – спросила ее Стелла за неделю до этого, когда они обсуждали свои наряды на день встречи с мужьями. – А я точно буду. Иногда я сомневаюсь, что узнаю его.

Это было меньше чем через три месяца после расставания Стеллы с Диком. Джой не виделась с Эдвардом гораздо дольше.

А вот Джой не волновалась. Она просто хотела его увидеть, ощутить крепкие объятия, увидеть, как он сияет, глядя на нее сверху вниз. Во время посещения парикмахерской она сказала об этом другим женам, те обменялись многозначительными взглядами, а Стелла в ответ фыркнула, что показалось Джой обидным, хотя она и понимала, почему подруга так сделала. Как и ее мать, они предполагали, что она по-прежнему такая же наивная и простодушная и что ей много предстоит узнать о мужчинах и о жизни замужней женщины. Только миссис Фервезер понимающе улыбнулась и кивнула, хотя ее муж никогда не служил на флоте. С тех пор Джой ничего не говорила про Эдварда на людях, она оставила его для себя, словно храня какой-то драгоценный секрет.

«Одно письмо, – сказала она себе, разворачивая самое последнее, как человек, разворачивающий свежую шоколадную конфету. – Одно письмо в день, пока не увидимся. А потом я запакую их и спрячу, чтобы прочитать, когда состарюсь, и буду вспоминать, каково это – быть в разлуке с любимым мужчиной».

При приближении к Суэцкому каналу атмосфера неуловимо изменилась. Слухи о возможном конфликте вывели пассажиров из полусонного состояния. За ужином слышались слова «Суэц» и «правительство», и мужчины, собираясь группами, имели невероятно серьезный вид, так что Джой, не имеющая представления о важности происходящего, встревожилась, но была рада присутствию офицеров. По словам помощника капитана, британцы по-прежнему занимали африканский берег канала.

– Пока мы идем по каналу, я не рекомендовал бы вам подходить к бортам, – мрачно советовал он. – Этим арабам доверять нельзя. У нас есть донесения о том, что они с оружием скачут взад-вперед вдоль берега. И для них не впервой использовать иностранные корабли в качестве мишени для тренировки в стрельбе.