Джоди Пиколт – Одинокий волк (страница 21)

Люк

Две недели прошло без каких-либо признаков или звуков со стороны волка, который подходил ко мне так близко, пока я болел. И однажды утром, когда я пил из ручья, рядом с моим отражением внезапно возникло еще одно. Волк был большим и серым, с четкими черными полосами на макушке и ушах. Мое сердце заколотилось, но я не оборачивался. Я встретился взглядом с его желтыми глазами в зеркале воды и ждал, что он сделает дальше.

Волк ушел.

Все сомнения на тему «Куда я ввязался» испарились. Именно на это я и надеялся. Если большой зверь, подошедший ко мне у ручья, был действительно диким, значит я вызывал у него такое же любопытство, как и он у меня. И тогда, возможно, мне удастся подобраться достаточно близко, чтобы изучить поведение волков изнутри, вместо того чтобы наблюдать снаружи.

Больше всего на свете мне хотелось снова увидеть волка, но я не знал, как к этому подступиться. Если начать оставлять вокруг места обитания еду, она привлечет не только волка, но и медведей. Если позвать его, он может ответить – даже если он одиночка, иметь товарища всегда безопаснее, чем жить одному, – но зов также сообщит о моем местонахождении другим хищникам. И если честно, хотя мне пока и не встречались здесь следы других волков, я не мог с полной уверенностью сказать, что этот волк поблизости единственный.

Я понял, что, если намерен сделать следующий шаг, придется выйти из зоны комфорта. Вернее, вслепую спрыгнуть с обрыва зоны комфорта.

Я изменил распорядок так, чтобы спать днем и просыпаться на закате. Мне придется передвигаться в темноте, хотя человеческие глаза и тело к такому не приспособлены. Это было намного страшнее, чем любая ночь, проведенная в волчьем вольере в зоопарке. С одной стороны, я проходил почти по десять миль в полной темноте за ночь; с другой – в зоопарке мне не приходилось волноваться о нападении других животных. Здесь если я спотыкался об обнаженный корень, с плеском попадал в лужу или даже наступал на ветку, то посылал сигнал всем обитателям леса о том, где нахожусь. Даже когда я пытался вести себя тихо, все равно находился в невыгодном положении. Другие животные лучше видели и слышали в темноте и наблюдали за каждым моим движением. Стоит упасть, и можно считать меня мертвым.

Первая ночь запомнилась тем, что пот лил рекой, хотя температура приближалась к нулю. Я делал шаг, останавливался и прислушивался, чтобы убедиться, что никто ко мне не подкрадывается. Хотя в небе сияла всего лишь пригоршня звезд, а луна завесила лицо вуалью, глаза достаточно приспособились к темноте, чтобы различать тени. Четкого изображения мне не требовалось. Мне нужно было видеть движение или блеск глаз.

Поскольку я, считай, ослеп, пришлось на полную использовать другие чувства. Я глубоко вдыхал, чтобы с помощью ветра определить запах животных, наблюдающих за моим продвижением. Я прислушивался к шорохам, к шагам. Я шел против ветра. Когда длинные пальцы рассвета обхватили горизонт, мне казалось, что я пробежал марафон или выиграл битву у целой армии. Я пережил ночь в канадском лесу, в окружении хищников. Я выжил. И по большому счету только это имело значение.

Джорджи

На пятый день после аварии я знала, какой суп будут давать в кафетерии, когда сменяются медсестры и где в отделении ортопедии хранятся пакеты с сахаром для кофеварки. Я наизусть выучила состав диеты Кары, чтобы знать, когда можно попросить добавку пудинга. Я узнала, как зовут детей физиотерапевта. Я держу зубную щетку в сумочке.

Прошлой ночью, когда я попыталась уехать на ночь домой, у Кары поднялась температура – инфекция в месте разреза. Хотя сестры убеждали меня, что это обычное дело и мое отсутствие никак не связано с состоянием дочери, я чувствовала себя виноватой. Поэтому я сказала Джо, что останусь в больнице, пока Кару не выпишут. Сильная доза антибиотиков немного приглушила лихорадку, но Кара все еще чувствует себя плохо. Если бы не осложнение, мы бы уже выкатывали ее сегодня из больницы на кресле-каталке. И хотя я знаю, что это невозможно – нельзя заставить себя подхватить инфекцию, – в глубине души уверена, что организм Кары сделал это, желая оставаться поближе к Люку.

Я наливаю пятую чашку кофе за день в небольшой кладовке, где стоит кофеварка, о которой мне известно благодаря добросердечной медсестре. Просто поразительно, насколько быстро из ряда вон выходящие обстоятельства становятся обыденностью. Неделю назад я начинала утро с душа, шампуня, потом упаковывала ланч для близнецов и отводила их на остановку автобуса. Теперь мне кажется абсолютно нормальным носить одну и ту же одежду несколько дней подряд и ждать не автобуса, а обхода врача.

Несколько дней назад одна мысль о черепной травме Люка ощущалась как удар под дых. А теперь я онемела внутри. Несколько дней назад мне приходилось ругаться с Карой, чтобы она оставалась в кровати и не рвалась в палату отца. Сейчас, даже когда социальный работник спрашивает дочь, не хочет ли она навестить Люка, та качает головой.

Мне кажется, Кара боится. Не того, что увидит, а наоборот.

Я тянусь в маленький холодильник за пакетом молока, но он выскальзывает из рук и падает на пол. Белая лужа растекается под ногами и затекает под холодильник.

– Черт возьми! – бормочу я.

– Держите.

Мужчина кидает мне комок коричневых больничных салфеток. Я изо всех сил стараюсь навести порядок, но к глазам подступают слезы. Единственный раз в жизни мне хочется пойти простым путем.

– Вы же знаете, как говорят, – добавляет он, присаживаясь рядом на корточки, чтобы помочь. – Не стоит оно и слезинки.

Первое, что я вижу, – это черные ботинки и синие форменные брюки. Офицер Уигби забирает у меня из рук мокрые салфетки и кидает в мусор.

– У вас должны быть и другие дела, – натянуто произношу я. – Наверняка кто-то сейчас превышает скорость. Или надо перевести через дорогу пожилую леди.

Он улыбается:

– Вы удивитесь, насколько пожилые леди стали самодостаточными в наши дни. Миссис Нг, честно, меньше всего на свете мне хочется беспокоить вас, когда вы и так в большом стрессе, но…

– Тогда не надо, – умоляю я. – Дайте нам пережить случившееся. Дайте мне забрать дочь из больницы и дайте моему бывшему мужу… – Я обнаруживаю, что не могу закончить фразу. – Просто оставьте нас в покое.

– Боюсь, это невозможно, мэм. Если ваша дочь вела машину под действием спиртного, ее может ждать обвинение в непредумышленном убийстве.

Будь Джо здесь, он бы знал, что сказать. Но Джо остался в прошлой жизни, где готовит ланчи для близнецов и провожает их до автобусной остановки. Я выпрямляю спину и с уверенностью, об остатках которой не подозревала, мерю полицейского строгим взглядом:

– Во-первых, Люк жив. То есть ваши обвинения не имеют смысла. Во-вторых, у моего бывшего мужа много недостатков, но он не дурак и не позволил бы Каре сесть за руль по дороге домой, будь она пьяна. Поэтому, если у вас нет твердых фактов и доказательств, что моя дочь виновата в аварии, она остается несовершеннолетней, совершившей ошибку и выпившей, из-за чего отцу пришлось забирать ее из гостей. Если вы собираетесь арестовать ее за употребление алкоголя до совершеннолетия, то надеюсь, что уже арестовали всех подростков, которые были на той вечеринке. А если нет, то, выходит, я была права с самого начала: вас ждут другие дела.

Я проталкиваюсь мимо него и вплываю в палату Кары с высоко поднятой головой. Джо гордился бы мной, но опять же он адвокат защиты и любая возможность утереть нос полицейским для него дело чести. Вместо этого я вдруг думаю о Люке. Он часто говорил, что во мне есть огонь. Поэтому он и хотел жениться на мне. Он говорил, что под шелковой блузкой репортера и дипломом факультета журналистики скрывается человек, готовый сражаться до последнего. Думаю, он считал, что эта искра поможет мне понять человека, каждый день ходящего по лезвию ножа. Он искренне удивился, когда выяснилось, что я хочу свой дом, сад, детей и собаку. Может, во мне и горит искра, но ей нужны крепкие, надежные стены, чтобы не погаснуть.

Уже в палате Кары я обнаруживаю, что оставила кофе офицеру Уигби, а дочь проснулась и сидит в кровати. Ее щеки раскраснелись, а волосы на лбу влажные, что говорит о падении температуры.

– Мам, я знаю, как спасти папу! – скороговоркой выпаливает она.

Люк

Три недели спустя я шел на северо-восток, когда из-за дерева передо мной неожиданно выступил волк. Честно говоря, я не понял, тот ли это серый волк, что приходил к ручью, или другой. Золотые глаза приковали меня на полминуты, что кажется вечностью, когда перед тобой дикое животное. Он не скалил зубы, не рычал и не выказывал страха, из-за чего я понял: он осведомлен о моем присутствии намного дольше, чем я о его.

Волк отвернулся и ушел в лес.

После этого я встречался с волком раз в несколько дней, когда меньше всего ожидал увидеть его. Я вытаскивал свежую добычу из силков и вдруг чувствовал на себе взгляд, оборачивался и видел его. Я открывал глаза после чуткой дремы и обнаруживал, что волк издалека смотрит на меня. Я не разговаривал с ним. Я не хотел, чтобы он считал меня человеком. Вместо этого при каждом его появлении я ложился на землю или перекатывался на спину, подставляя горло и живот, – общепринятый знак доверия. Подставляя самые слабые места, я давал понять, что он может убить меня, быстро или медленно, как пожелает, и спрашивал: «Насколько ты спокоен?» В ответ я ожидал, что доминантный зверь смягчится, чуть сожмет мое горло зубами и отпустит, будто говоря: «Я мог бы ранить тебя… но решил отпустить». И тогда наша иерархия будет установлена.