Джоди Пиколт – Одинокий волк (страница 19)

Я запрокинул голову и завыл.

Кара

Увидев меня на больничной кровати, Мэрайя принимается рыдать. Мне даже смешно оттого, что я здесь пациент, но мне приходится передавать ей коробку с «Клинексом» и уверять, что все будет хорошо. Она протягивает фиолетового плюшевого медведя. В лапе у него воздушный шар с надписью: «ПОЗДРАВЛЯЮ!»

– В «Айпарти» закончились медведи «Выздоравливай», – шмыгая носом, говорит Мэрайя. – Господи, Кара, поверить не могу, что так вышло! Прости.

Я пожимаю плечами, вернее, пытаюсь, потому что одно плечо у меня в гипсе. Я понимаю, что она чувствует себя не менее виноватой за то, что затащила меня на вечеринку, чем я – перед отцом за то, что поехал забирать меня оттуда. Если бы не Мэрайя, я бы не очутилась в Бетлехеме; если бы не я, отец не сел бы за руль. Я даже не хотела туда идти. Мы планировали заказать пиццу и посмотреть какой-нибудь романтический фильм у Мэрайи дома. Но Мэрайя прибегла к кодексу лучших друзей «я бы сделала это для тебя». И я как дурочка согласилась.

– Ты ни в чем не виновата, – говорю я, хотя сама не верю своим словам.

Мать, не покидающая все эти дни больницу, сейчас в комнате для посетителей с близнецами и Джо. Она не стала приводить их ко мне. Боится, что после вида меня в бинтах и с синяками у близнецов начнутся кошмары, и ей не хочется взваливать дополнительные хлопоты на Джо, которому придется с ними разбираться, пока мать ночует в моей палате. От этого я чувствую себя чудовищем Франкенштейна, будто меня нужно прятать от людей.

– Твой отец… он… – спрашивает Мэрайя, не поднимая глаз.

– Тайлер, – обрываю ее я.

Она поднимает красное опухшее лицо:

– Что?

– Расскажи, что случилось.

Тайлер был основной причиной, почему мы отправились на вечеринку. Это он пригласил Мэрайю.

– Он подвез тебя до дому? Вы целовались? Он тебе писал с тех пор?

Даже для меня самой мой голос звучит как перетянутая струна. Лицо Мэрайи сморщивается, и она снова принимается плакать:

– Ты лежишь в больнице, тебе сделали серьезную операцию, твой отец вроде как в коме, и ты хочешь поговорить о парне? Это все не важно, он тут вообще ни при чем.

– Это правда, – тихо говорю я. – Но если бы я не оказалась в больнице и всего этого не случилось, мы бы говорили о Тайлере. И если мы о нем поговорим, то на пять секунд все станет как раньше.

Мэрайя вытирает рукавом нос и кивает:

– Он такой эгоист. Напился и стал рассказывать, как его бывшая девушка сделала летом операцию на груди, как он по ней сохнет.

– Сохнет? – повторяю я. – Он так и сказал?

– Мерзко, правда? – Мэрайя качает головой. – Не знаю, о чем я думала.

– О том, что он похож на Джейка Джилленхола, – напоминаю я. – По крайней мере, ты так сказала.

Мэрайя откидывается на спинку стула:

– В следующий раз, когда я решу тебя куда-нибудь вытащить ради моей несуществующей личной жизни, давай ты просто стукнешь меня поленом?

Я улыбаюсь, и я так давно этого не делала, что лицо сводит.

– Хорошо, – обещаю я.

Я слушаю, как подруга жалуется, что у учителя французского не иначе как опухоль мозга, потому что он задал выучить пять стихотворений за неделю. А Люсиль Демарс, готическую девицу, которая разговаривает только с носком, надетым на правую руку, и называет это перформансом, застукали, когда она занималась сексом с учителем на замене в кабинете музыки.

Я не рассказываю Мэрайе, что, когда впервые увидела отца, мне казалось, будто воздух вокруг затвердел и мне никогда в жизни не удастся втянуть его в легкие.

Я не говорю ей, что чувствую себя так, словно в любой момент могу разразиться слезами.

Я не говорю ей, что сегодня днем я ходила в комнату отдыха для пациентов и искала в Интернете информацию про травмы головы и нашла намного больше рассказов о людях, которые так и не пришли в себя, чем историй с хорошим концом.

Я не говорю ей, что я столько лет мечтала о возвращении брата, а сейчас хочу, чтобы он исчез. Тогда врачи, медсестры и все остальные, кто ухаживает за отцом, будут спрашивать меня, а не его.

Я не говорю ей, что мне тяжело засыпать, а если повезет и удастся задремать, просыпаюсь с криком, вспоминая аварию.

И в особенности я не говорю ей о том, что произошло перед столкновением. И сразу же после него. Вместо этого все сорок минут, пока длится визит Мэрайи, я позволяю себе притворяться, что я все та же девушка, которой была раньше.

Я представляла себе много мгновений, которые доведется пережить вместе с братом, но которых оказалась лишена, потому что он ушел из дома. Например, как он будет допрашивать моего первого парня перед свиданием, или учить меня водить машину на пустых парковках, или купит мне упаковку пива, и мы выпьем ее под трибунами на стадионе после выпускного. Когда он уехал и родители развелись, я писала ему каждую ночь. В моей кладовке, где-то между плюшевыми зверями, с которыми я не могу расстаться, и не налезающей больше одеждой, стоит обувная коробка, доверху заполненная неотправленными письмами, потому что я не знала его адреса.

Если честно, я часто представляла нашу встречу. Я думала, что она состоится в день моей свадьбы. Эдвард появится, когда настанет пора идти к алтарю, и скажет, что никак не мог пропустить замужество младшей сестренки. Я воображала немного размытую картинку, как в фильмах на канале «Лайфтайм», и как Эдвард скажет, что я выросла еще большей красавицей, чем он представлял. Вместо этого я получила скованное приветствие над аппаратом искусственного дыхания отца. Мать сказала, что Эдвард пару раз спускался проведать меня после операции, пока я отходила от наркоза, но вполне вероятно, что она придумывает, боясь расстраивать меня.

Поэтому, когда он стоит в изножье моей кровати и разговаривает со мной, происходящее кажется абсурдным. За его спиной телевизор с выключенным звуком показывает, как участник раскручивает «Колесо Фортуны».

– Тебе больно? – спрашивает брат.

«Нет, я здесь ради изысканной кухни», – про себя отвечаю я. В телевизоре открывают гласную букву. В слове две «А».

– Бывало и хуже, – отвечаю я.

Отец часто говорил, что раненый волк не похож на себя. Он может считать тебя братом, но при этом перегрызть глотку. Когда добавляется боль, исход становится непредсказуемым. Сказав Эдварду, что мне не больно, я солгала. Хотя плечо и не болит благодаря лекарствам, морфин не действует на душевные раны.

Это единственное объяснение, которое приходит в голову, почему я каждым словом пыталась оттолкнуть его, как оружием, хотя больше всего на свете мне хотелось прижаться к нему.

– Я знаю, почему ты ушел, – заявляю я. – Мать мне все рассказала.

Меня не волнует, что он гей. Но мне всегда казалось, что уход брата окружен тайной, до которой меня не допускают. Сначала мать сказала, что Эдвард и отец крупно поссорились. Со временем я узнала, что Эдвард признался отцу в своей ориентации, а отец сказал нечто ужасное и брату пришлось уехать. Но я вот что думаю: миллионы подростков-геев признаются родителям и многие сталкиваются с эмоциональной реакцией. Из-за того что отец повел себя не идеально, Эдвард сбежал. Потом мать обвинила отца, и в итоге они развелись. Вот и вся история моей жизни в обрамлении импульсивного желания брата уйти, громко хлопнув дверью.

– Знаешь что? – говорю я. – Мне все равно, почему ты сбежал.

И я не обманываю. Мне все равно, почему Эдвард ушел. Но мне очень хочется знать, почему я не стала достаточной причиной, чтобы он остался.

Слезы подступают к глазам предательски близко. Я виню тот факт, что в больнице невозможно нормально выспаться, тебя постоянно будят, чтобы измерить давление или температуру. Я не позволю себе верить, что расстроилась из-за Эдварда. Я потратила столько усилий, чтобы запереть свои чувства за кирпичной стеной, и никогда не признаюсь, что ему удалось расшатать ее так быстро.

– Неужели ты нашел в Таиланде своего Иисуса? Или Будду? – говорю я. – Но знаешь, что я скажу тебе, Эдвард? Я тебя не прощаю. Так что вот.

Сейчас я похожа на избалованную девочку. Это он довел меня. Я еще больше ненавижу его за то, что он превратил меня в кого-то другого, чем за то, что он сидит наверху с отцом, притворяясь не тем, кто есть на самом деле.

Но Эдвард даже бровью не ведет, будто читает мои мысли с помощи некоего волшебного Розеттского камня и понимает: я говорю не то, что думаю.

– Сейчас речь идет не о нас, – терпеливо объясняет он, не выходя из себя. – У нас будет достаточно времени, чтобы разобраться в происходящем между нами. Но у папы нет этого времени.

У меня кружится голова оттого, что он наконец-то интересуется моим мнением об отце. На секунду я чувствую себя до смешного счастливой, как тогда, когда Эдвард забирал меня из школы на своей развалюхе, а моим друзьям приходилось ехать домой с мамами на намного менее крутых машинах. Брат даже разрешил дать имя его машине. Он предлагал назвать ее «Погоня», «Гадюка», «Люцифер». Как-нибудь стильно. Но я назвала ее «Генриетта».

– Кара, он не может всю оставшуюся жизнь лежать подключенным к аппаратам.

Может, виноваты обезболивающие в крови или просто потрясение от услышанного. Но мне требуется несколько секунд, чтобы расставить все точки над «i». Чтобы понять: мой брат, ушедший из дома после ссоры с отцом, вынашивал ненависть, как сорняк, пока много лет спустя она не разрослась и не заполонила его.