Джоди Пиколт – Ангел для сестры (страница 83)
Идет дождь.
Как в тот день, когда родилась Анна, — накануне Нового года, слишком теплый для этого сезона. То, что должно было выпасть снегом, обрушилось на землю проливным дождем. Лыжные склоны пришлось закрыть на Рождество, потому что все лыжни размыло. По пути в больницу с Сарой, у которой начались схватки, я почти ничего не видел сквозь лобовое стекло.
Той ночью звезды не показывались, небо затянуло тучами. И может быть, из-за этого, когда Анна появилась на свет, я сказал Саре:
— Давай назовем ее Андромедой. Коротко — Анна.
— Андромеда? Как в фантастике?
— Как царевну, — поправил я, поймал ее взгляд над крошечным горизонтом дочуркиной головки и объяснил: — На небе она находится между матерью и отцом.
Сара
Идет дождь.
Начало не слишком благоприятное, думаю я. Перекладываю на столе карточки с заметками, пытаясь выглядеть более опытной, чем на самом деле. Кого я обманываю? Я не адвокат, не профессионал. Была всего лишь матерью и даже с этим справилась не сказать чтобы блестяще.
— Миссис Фицджеральд? — возвращает меня к реальности судья.
Я делаю вдох, смотрю на разбросанный передо мной мусор и сгребаю со стола целую горсть карточек. Встав, откашливаюсь и начинаю читать вслух:
— В нашей стране мы имеем долгую юридическую историю вопроса о том, как родители принимают решения за своих детей. Это часть того, что суды всегда рассматривали как конституционное право на частную жизнь. И, учитывая все свидетельства, заслушанные судом… — Вдруг раздается трескучий удар молнии, и я роняю на пол свои бумажки. Встав на колени, я собираю их, но, разумеется, теперь все они перепутаны. Пытаюсь вернуть их в нужный порядок, но выходит полная бессмыслица.
О черт! Но говорить этого явно не стоит.
— Ваша честь, могу я начать сначала?
Судья кивает, я поворачиваюсь к нему спиной и подхожу к своей дочери, которая сидит рядом с Кэмпбеллом.
— Анна, я люблю тебя. Я полюбила тебя еще до того, как увидела, и буду любить еще долго после того, как меня здесь не будет, чтобы это сказать. Знаю, раз я мать, то должна иметь ответы на вопросы, но у меня их нет. Каждый день я размышляю, правильно ли поступаю. Спрашиваю себя: достаточно ли хорошо знаю своих детей? Не утратила ли способность видеть перспективу в отношении тебя, поскольку так занята Кейт? — Я делаю несколько шагов вперед. — Знаю, я хваталась за малейшую возможность вылечить Кейт, и это все, что я умею делать. И даже если ты не согласна со мной, даже если Кейт не согласна со мной, я хочу быть той, кто в конце концов скажет: «Я же вам говорила». Через десять лет я хочу видеть твоих детей у тебя на коленях и на руках, потому что тогда ты поймешь. У меня есть сестра, и я знаю: в отношениях братьев и сестер главное — справедливость. Ты хочешь, чтобы у него или у нее было ровно то же, что и у тебя: столько же игрушек, столько же фрикаделек на макаронах, столько же любви. Но роль матери совершенно иная. Мать хочет, чтобы ее дети получили больше того, что имела она сама. Мать хочет разжечь под ними огонь и смотреть, как они воспарят. Это больше чем слова. — Я прикладываю руку к груди. — И тем не менее все это легко умещается здесь.
Я поворачиваюсь к судье Десальво:
— Я не хотела идти в суд, но мне пришлось. По закону, если истец предпринимает какие-то действия — пусть даже это ваш ребенок, — вы должны реагировать. И я была вынуждена красноречиво объяснять, почему считаю, что лучше Анны понимаю, в чем ее польза. Однако, если разобраться, давать объяснения по поводу того, в чем вы убеждены, не так-то просто. Если вы утверждаете, что верите в правильность чего-то, это подразумевает одну из двух вещей: вы либо продолжаете взвешивать в уме альтернативы, либо принимаете это как факт. С точки зрения логики я не понимаю, как одно слово может иметь противоречивые определения, но эмоционально мне это совершенно ясно. Потому что иногда я думаю, что поступаю правильно, а иногда пересматриваю свое отношение к каждому совершенному шагу.
Даже если сегодня суд выскажется в мою пользу, я не смогу заставить Анну отдать почку. Никто не сможет. Но буду ли я просить ее? Захочу ли этого, сдерживая себя? Я не знаю, даже после разговора с Кейт и после слов Анны. Я не знаю, чему верить, и никогда не знала. Мне безусловно ясны только две вещи. Первая: этот судебный процесс на самом деле не имеет отношения к проблеме, отдавать ли почку… Он касается возможности делать выбор. И вторая: никто и никогда не принимает абсолютно самостоятельных решений, даже в том случае, если это право дано человеку судьей.
Наконец я поворачиваюсь к Кэмпбеллу:
— Много лет назад я была адвокатом. Но теперь нет. Я мать, и то, чем я занималась в этом качестве последние восемнадцать лет, труднее всего, что мне приходилось делать в зале суда. В начале этих слушаний, мистер Александер, вы сказали, что никто из нас не обязан входить в горящий дом и спасать захваченного пламенем человека. Но все меняется, если вы родитель, а в горящем доме находится ваш ребенок. В таком случае вас не только поймут, если вы броситесь на выручку, от вас будут ожидать подобных действий. — Я делаю глубокий вдох. — В моей жизни этот дом полыхал много раз, а внутри его находилась одна из моих дочерей, и единственным способом спасти ее было отправить туда вторую дочь, потому что только ей был известен путь к выходу. Знала ли я, что рискую? Разумеется. Сознавала ли, что это может привести к потере обеих? Да. Понимала ли, что просить Анну делать это несправедливо? Без сомнения. Но, кроме того, я знала, что это единственный шанс сохранить их двоих. Было ли это законно? Было ли это морально? Безумно, глупо или жестоко? Я не знаю. Но считаю, что это было правильно.
Закончив, я сажусь за свой стол. Справа от меня окно, по нему лупит дождь. Прекратится ли он когда-нибудь?
Кэмпбелл
Я встаю, смотрю на свои карточки и, как Сара, отправляю их в мусор.
— Как только что сказала миссис Фицджеральд, суть этого дела не в том, отдаст ли Анна почку. И речь здесь идет не о донорстве вообще — отдаст ли она хоть одну клетку кожи, крови, цепочку ДНК. Речь идет о девочке, которая находится на пике взросления. Тринадцатилетней девочке, а это само по себе тяжело, болезненно, прекрасно, сложно и захватывающе. Девочке, которая, вероятно, сама не знает сейчас, чего хочет, не понимает, кто она, но заслуживает шанса на то, чтобы понять это. Через десять лет, по-моему, она будет восхитительной. — Я подхожу к судье. — Мы знаем, что Фицджеральдам предложили сделать невозможное — дать информированное согласие на лечение за двоих детей, медицинские интересы которых не совпадали. И если мы, как Фицджеральды, не знаем, каково правильное решение, значит точку в этом споре должен поставить человек, которому принадлежит тело… даже если ему всего тринадцать лет. И в конечном итоге мы разбираем здесь вопрос о том, с какого момента ребенок может решать за себя лучше, чем родители. Я знаю, начать этот процесс Анну подвигли не одни только эгоистические соображения, чего вполне можно ожидать от тринадцатилетнего подростка. Она пошла на это не потому, что хотела быть такой же, как другие дети ее возраста. И не потому, что ей надоело терпеть уколы и все прочее. Она решилась на это не из страха перед болью. — Я с улыбкой поворачиваюсь к Анне. — Знаете что? Я не удивлюсь, если она в конце концов отдаст сестре почку. Но я не считаю это главным. Судья Десальво, со всем должным к вам уважением, но вы тоже не считаете это главным. И Сара, и Брайан, и сама Кейт. А важно то, что думает Анна. — Я подхожу к своему месту. — И это единственный голос, к которому мы должны прислушаться.
Судья Десальво объявляет перерыв на пятнадцать минут, чтобы вынести решение, и я использую это время на прогулку с псом. Мы кружим по маленькому квадрату зелени позади Гарраи-комплекса. Верн следит за ожидающими вердикта журналистами.
— Давай уже, — говорю я, когда Джадж заходит на четвертый круг в поисках нужного места. — Никто на тебя не смотрит.
Но это оказывается не вполне верным. Малыш лет трех или четырех бросает свою маму и несется к нам.
— Собачка! — кричит он, раскидывает руки в горячке погони, и Джадж подступает ко мне.
Через мгновение ребенка нагоняет мать.
— Простите. Мой сын проходит стадию увлечения собаками. Можно нам его погладить?
— Нет, — автоматом отвечаю я. — Это собака-поводырь.
— О! — Женщина выпрямляется, оттаскивает своего сынишку. — Но вы не слепой.
Думаю, не сказать ли хоть раз правду. Но нужно же уметь и посмеяться над собой, верно?
— Я адвокат, — сообщаю я незнакомке с милой улыбкой. — Пес гоняется для меня за машинами «скорой»[42].
Мы с Джаджем уходим, я насвистываю.
Судья Десальво появляется в зале, держа в руках рамку с фотографией своей погибшей дочери, и я сразу понимаю, что проиграл дело.
— Одна вещь поразила меня во время заслушивания свидетелей, — начинает он, — это то, что все мы, находящиеся здесь, вступили в дискуссию относительно качества жизни в противоположность ее святости. Разумеется, Фицджеральды не сомневались в том, что сохранить Кейт живой и частью семьи — это главное. Но в этой точке святость жизни Кейт полностью переплелась с качеством жизни Анны, и моя задача — разобраться, можно ли их разделить. — Он качает головой. — Не уверен, обладает ли кто-нибудь из нас достаточной квалификацией, чтобы решить, какая часть этой пары важнее, и меньше всего я сам. Я отец. Моя дочь Дена погибла по вине пьяного водителя, ей было двенадцать лет, и когда в тот вечер я примчался в больницу, то готов бы отдать все на свете, лишь бы она еще хоть на день осталась со мной. Фицджеральды провели в этом состоянии четырнадцать лет — когда их просили отдать все ради жизни дочери. Я уважаю их решения. Я восхищаюсь их смелостью. Я завидую тому, что у них была возможность проявлять эти качества. Но, как заметили оба адвоката, речь в этом деле больше не идет об Анне и почке, мы говорим о том, как должны приниматься эти решения и как нам определить, кто будет их принимать. — Он откашливается. — Вывод такой: хорошего ответа тут нет. Как родители, врачи, судьи и общественность, мы разбираемся второпях и выносим решения, которые позволяют нам спать по ночам, потому что правила морали важнее этических, а любовь важнее закона.