Джоди Пиколт – Ангел для сестры (страница 85)

— Он слабый, кэп, но есть.

Рэд ставит капельницу, а я беру рацию и сообщаю ожидаемое время прибытия.

— Тринадцатилетняя девочка, дорожная авария, тяжелая закрытая травма головы…

Когда кардиомонитор гаснет, я бросаю рацию и начинаю сердечно-легочную реанимацию.

— Давай лопатки! — командую я и разрываю рубашку на Анне, режу кружева лифчика, который она так хотела носить, хотя он был ей совсем не нужен.

Рэд бьет ее током, и пульс возвращается, брадикардия с желудочковыми экстрасистолами.

Мы надеваем ей респиратор и ставим капельницу. Паули, скрипя тормозами, въезжает в зону выгрузки для «скорых» и распахивает задние дверцы. Анна лежит неподвижно. Рэд хватает меня за руку.

— Не думай об этом, — говорит он, берется за передние ручки каталки и везет ее в отделение неотложной помощи.

Мне туда зайти не позволяют. Пожарные рыбьим косяком вплывают в больницу для поддержки. Один из них приводит перепуганную Сару.

— Где она? Что случилось?

— Дорожая авария, — с трудом говорю я. — Я не знал, кто в машине, пока не залез внутрь.

Глаза наполняются слезами. Сказать ей, что Анна не может дышать самостоятельно? Что ЭКГ показывает прямую линию? Сказать, что последние несколько минут я перебираю в памяти каждое свое действие — с того момента, как забирался на грузовик, до того, как вытащил ее из разбитой машины, уверенный, что эмоции помешали мне сделать то, что нужно было сделать, что можно было сделать?

В этот момент я слышу голос Кэмпбелла Александера и звук, будто что-то швырнули о стену.

— Черт возьми, — ругается он, — просто скажите мне, привезли ее сюда или нет!

Адвокат вылетает из дверей соседнего кабинета, рука у него в гипсе, одежда в крови. Хромая собака рядом. Он сразу впивается взглядом в меня:

— Где Анна?

Я не отвечаю. Что я могу сказать, черт меня подери?! Ему этого достаточно, чтобы все понять.

— О господи! — шепчет Кемпбелл. — Боже, нет!

Из кабинета, где находится Анна, выходит врач. Он меня знает. Я провожу здесь четыре ночи в неделю.

— Брайан, она не реагирует на болевые раздражители, — тревожно сообщает он.

Я издаю какой-то первобытный, нечеловеческий, все проницающий рев.

— Что это значит? — долетает до меня пронзительный голос Сары. — О чем он говорит, Брайан?

— Миссис Фицджеральд, Анна сильно ударилась головой о стекло. Это привело к фатальному повреждению мозга. Аппарат поддерживает ее дыхание, но она не подает никаких признаков неврологической активности… У нее наступила смерть мозга. Мне очень жаль, — говорит врач. — Очень. — Он мнется, переводит взгляд с меня на Сару. — Я знаю, вам сейчас не до этого, но тут есть очень маленькое окошко… Вы не рассматриваете возможность донорства органа?

В ночном небе есть звезды, которые светят ярче других, и когда смотришь на них в телескоп, то понимаешь, что они двойные — это две звезды, вращающиеся одна вокруг другой, иногда им требуется сотня лет, чтобы совершить один оборот. Они создают такое сильное гравитационное поле, что по соседству с ними не остается места ни для чего иного. К примеру, вы видите голубую звезду и не сразу понимаете, что у нее есть компаньон — белый карлик; первая горит так ярко, что, когда вы замечаете вторую, уже слишком поздно.

На вопрос врача вместо нас отвечает Кэмпбелл.

— Доверенность от Анны у меня, а не у ее родителей. — Он смотрит мне в глаза, потом переводит взгляд на Сару. — И одной девочке наверху нужна почка.

Сара

В английском языке есть слова «сирота» и «вдова» или «вдовец», но нет отдельного слова для отца или матери, потерявших ребенка.

Ее приносят к нам после изъятия донорских органов. Я вхожу последней. В коридоре уже стоят Джесс, Занни, Кэмпбелл, несколько медсестер, с которыми мы сблизились, и даже Джулия Романо — все люди, которые хотят попрощаться.

Мы с Брайаном заходим в комнату, где на больничной койке лежит маленькая неподвижная Анна. В горле у нее трубка, за нее дышит машина. Мы можем ее выключить. Я сажусь на край постели и беру руку Анны, еще теплую и мягкую на ощупь. Оказывается, после стольких лет, проведенных в ожидании такого момента, я в полной растерянности. Это все равно что раскрашивать небо фломастером; для описания такого горя нет слов.

— Я не могу этого сделать, — шепчу я.

Брайан подходит ко мне сзади:

— Дорогая, ее уже нет здесь. Жизнь ее тела поддерживает машина. То, что делало Анну Анной, ушло.

Я поворачиваюсь, прислоняюсь лицом к его груди и говорю сквозь слезы:

— Но так не должно было быть.

Мы держимся друг за друга, а потом, набравшись храбрости, я смотрю на оболочку, которая когда-то была моей младшей дочерью. Брайан прав. Это всего лишь скорлупа. В ее лице нет энергии, все мышцы обмякли. Из тела извлекли органы, которые получат Кейт и другие безымянные люди, ждущие второго шанса.

— Хорошо. — Я делаю глубокий вдох, кладу руку на грудь Анны, а Брайан, дрожа всем телом, отключает дыхательный аппарат.

Я поглаживаю кожу своей дочери маленькими кружочками, как будто от этого ей станет легче. Когда на мониторах появляется прямая линия, я жду, изменится ли что-нибудь в Анне. А потом чувствую, как ее сердце перестает биться под моей ладонью — пропадает едва слышный ритм и наступает пустая тишина, последняя утрата.

Эпилог

Когда вдоль тротуара Трепещущими огоньками жизни Вокруг меня мерцают люди, Я забываю об утрате, Зиянии в великом созвездии, Где когда-то была звезда.

Кейт

Должен существовать закон, ограничивающий печаль. Книга с правилами, где утверждалось бы, что просыпаться в слезах — это нормально, но только в течение месяца. Что через сорок два дня сердце уже не будет учащенно биться, когда вы совершенно отчетливо услышите, как она позвала вас по имени. Что на вас не наложат штраф, если вы ощутите позыв прибраться на ее столе; снять ее рисунок с холодильника; походя перевернуть оборотной стороной вверх ее школьный портрет — просто потому, что эти вещи вновь открывают ваши раны и вызывают желание увидеть ее. Что это нормально — отсчитывать время, прошедшее после ее смерти, как раньше вы считали дни рождения.

Довольно долго мой отец говорил, что видит Анну на ночном небе. Иногда она подмигивала одним глазом, иногда появлялся ее профиль. Он утверждал, что звезды были людьми, которых силой любви запечатлели в созвездиях, чтобы они жили вечно. Мама очень долго верила в возвращение Анны. Она искала знаки этого — цветы, которые распускались слишком рано, яйца с двумя желтками, соль, просыпавшуюся в форме букв.

А я, я начала ненавидеть себя. Все это, конечно, моя вина. Если бы Анна не подавала иск, если бы она не осталась в суде подписывать документы с адвокатом, она не оказалась бы на том перекрестке в тот самый момент. Она была бы здесь, а я приходила бы к ней по ночам в виде призрака.

Я долго болела. Трансплантация едва не закончилась неудачей, но потом каким-то необъяснимым образом я начала карабкаться вверх по склону. Прошло уже семь лет, и болезнь ко мне не возвращается, этого не может понять даже доктор Чанс. Он считает, что применение третиноина в сочетании с мышьяком дало некий отложенный положительный эффект, но я рассуждаю иначе. Просто кто-то должен был уйти, и мое место заняла Анна.

Печаль — любопытная вещь, когда приходит нежданно. Она похожа на оторванный пластырь, вместе с которым с семьи сдирается верхний слой. А под ним не всегда обнаруживается что-то привлекательное, и наша семья не исключение. Бывало, я целый день не выходила из комнаты и не снимала наушников, только бы не слышать, как мама плачет. Случалось, отец неделями пропадал на суточных дежурствах, лишь бы не возвращаться в дом, который стал слишком большим для нас.

Однажды утром мама обнаружила, что в доме не осталось никакой еды, мы съели все до последней сморщенной изюминки, до последней крошки крекера, и она пошла в магазин. Отец оплачивал какие-то счета, а я села смотреть телевизор. Там показывали старый фильм «Я люблю Люси», и я стала смеяться.

Но тут же почувствовала, будто осквернила святилище. От стыда я зажала рот рукой. А Джесс, сидевший рядом со мной на диване, сказал:

— Она тоже посмеялась бы над этим.

Понимаете, сколько бы вы ни старались держаться за печальные мысли о том, что кто-то покинул этот мир, вы-то сами остаетесь в нем. А жизнь — это поток: сначала кажется, что ничего не меняется, но однажды вы замечаете, как сильно размыло боль.

Интересно, следит ли она за нами? Знает ли, что мы долгое время поддерживали отношения с Кэмпбеллом и Джулией, даже ходили на их свадьбу? Понимает ли, что мы больше не видимся с ними, так как эти встречи слишком болезненны для всех: даже если мы не говорим о ней, она зависает в паузах между словами, как запах чего-то горелого.

Интересно, заглядывала ли она на выдачу дипломов, когда Джесс окончил полицейскую академию? Знает ли, что в прошлом году он заслужил благодарность от мэра за участие в поимке наркоторговцев? Известно ли ей, что после ее ухода папа запил и ему пришлось выкарабкиваться из этой ямы, а я теперь учу детей танцевать? Что каждый раз, как я вижу двух маленьких девочек, выполняющих плие у станка, я вспоминаю о нас?

Она все еще застает меня врасплох. Например, через год после ее смерти, когда мама вернулась домой с пачкой распечатанных фотографий с моего выпускного, сделанных на пленочный аппарат, мы сели за кухонный стол и, глядя на наши преувеличенно широкие улыбки, старались не упоминать об отсутствии кое-кого на этих снимках.