Джоди Пиколт – Ангел для сестры (страница 64)

— Протестую! Это спекуляции.

— Протест принимается, — отзывается судья.

Не теряя времени, Кэмпбелл снова обращается к свидетелю:

— Родители контролируют решения, касающиеся здоровья их детей, до восемнадцатилетнего возраста?

На этот вопрос я могу ответить сама. Родители контролируют все, если ты не как Джесс и не творишь такого, что они скорее станут игнорировать тебя, чем изображать, что знают о твоем существовании.

— Юридически, — отвечает доктор Берген. — Тем не менее по достижении подросткового возраста, хотя дети не могут давать официального разрешения, но должны быть согласны на проведение любых процедур в больнице, даже если родители уже поставили свои подписи за них.

Если вы спросите мое мнение, то это правило — оно как законы против перехода улицы в неположенном месте. Все знают, что так не нужно делать, но почти никого это не останавливает.

Доктор Берген продолжает говорить:

— В редких случаях, когда подросток и его родители не могут договориться, комитет по этике принимает во внимание несколько факторов: послужит ли эта процедура на благо ребенка, как соотносится предполагаемый риск с ожидаемой пользой, возраст и уровень развитости подростка, а также аргументы, которые он или она выдвигает.

— Комитет по этике больницы Провиденса когда-нибудь собирался для обсуждения методов лечения Кейт Фицджеральд? — спрашивает Кэмпбелл.

— Дважды, — отвечает доктор Берген. — Первый раз в две тысячи втором, когда обсуждалось, стоит ли пытаться провести для нее трансплантацию стволовых клеток периферической крови, поскольку трансплантация костного мозга и несколько других процедур не дали результата. Второй раз недавно, для обсуждения вопроса, пойдет ли ей на пользу пересадка донорской почки.

— К какому заключению вы пришли, доктор Берген?

— Мы рекомендовали провести Кейт Фицджеральд трансплантацию стволовых клеток периферической крови. Что касается почки, наш комитет не выработал единого мнения.

— Не могли бы вы объяснить?

— Некоторые из нас склонились к мысли, что в результате применения различных методов лечения пациентка находится в таком состоянии, когда операция по пересадке важного органа может принести больше вреда, чем пользы. Другие полагали, что без пересадки она все равно умрет, а потому вероятная польза превышает возможный риск.

— Если ваш комитет разделяется во мнениях, кто тогда принимает окончательное решение, что будет сделано?

— В случае с Кейт, так как она еще несовершеннолетняя, ее родители.

— При обсуждении комитетом методов лечения Кейт затрагивался ли вопрос о том, какому риску подвергается донор?

— Это не было предметом дискуссии…

— А как насчет согласия донора Анны Фицджеральд?

Доктор Берген сочувственно смотрит на меня, и это еще ужаснее, чем если бы он считал меня низким человеком хотя бы за то, что я осмелилась подать этот иск.

— Это не требует обсуждения, — качает головой врач, — ни одна больница в стране не станет забирать почку у ребенка, который не хочет быть донором.

— Значит, теоретически, если бы Анна воспротивилась этому решению, то дело, скорее всего, оказалось бы на вашем столе?

— Ну…

— Дело Анны оказалось на вашем столе, доктор?

— Нет.

Кэмпбелл приближается к нему:

— Можете вы объяснить нам почему?

— Потому что она не пациент.

— Правда? — Адвокат вытаскивает из портфеля стопку бумаг и передает их сперва судье, затем доктору Бергену. — Это медицинская карта Анны Фицджеральд из больницы Провиденса, где собраны сведения за последние тринадцать лет. Почему они там накопились, если она не была пациенткой?

Доктор Берген быстро просматривает документы и заключает:

— Ей проводилось несколько инвазивных процедур.

«Давай, Кэмпбелл», — мысленно подбадриваю я своего адвоката. Хотя я и не из тех, кто верит в рыцарей на белых конях, которые приходят на помощь попавшим в беду девицам, но ситуация немного похожая.

— Не кажется ли вам странным, что за тринадцать лет комитет по медицинской этике ни разу не собирался для обсуждения того, что делалось с Анной Фицджеральд, учитывая толщину этой медицинской карты и сам факт ее существования?

— Мы полагали, что она по собственному желанию выступает в качестве донора.

— Вы утверждаете, что, если бы раньше Анна заявляла, что не желает отдавать свои лимфоциты, гранулоциты, пуповинную кровь или даже набор средств от пчелиных укусов из своего рюкзачка, комитет по этике вел бы себя иначе?

— Я вижу, к чему вы клоните, мистер Александер, — холодно произносит психиатр. — Проблема в том, что подобных ситуаций в прошлом не возникало. Прецедентов нет. Мы, как можем, стараемся нащупать путь.

— Не является ли задачей вашего комитета разбор ситуаций, которых не бывало прежде?

— Ну да.

— Доктор Берген, по вашему мнению, как эксперта, корректно ли с точки зрения этики то, что Анну Фицджеральд в течение тринадцати лет неоднократно просили отдавать части своего тела?

— Протестую! — выкрикивает моя мать.

Судья поглаживает подбородок:

— Я хочу услышать ответ.

Доктор Берген опять смотрит на меня:

— Честно говоря, я голосовал против того, чтобы Анна отдавала почку сестре, еще до того, как узнал, что она не хочет в этом участвовать. Я не верю, что Кейт переживет трансплантацию, а значит, Анне придется перенести сложную операцию напрасно. Однако до этого момента я считал, что риск процедур для нее невелик в сравнении с той пользой, которую может получить вся семья, а потому поддерживал решения, принятые Фицджеральдами за Анну.

Кэмпбелл изображает, что обдумывает сказанное.

— Доктор Берген, на какой машине вы ездите?

— «Порше».

— Могу поспорить, она вам нравится.

— Нравится, — осторожно подтверждает врач.

— А если я скажу вам, что вы должны отдать свой «порше», прежде чем покинете зал суда, потому что это спасет жизнь судьи Десальво?

— Это чепуха! Вы…

Кэмпбелл наклоняется к нему:

— А если бы у вас не было выбора? Что, если сегодня психиатры просто обязаны были бы делать то, что скажут адвокаты, так как они считают это наиболее выгодным и полезным для других людей?

Доктор округляет глаза:

— Несмотря на драматическую картину, которую вы нам набрасываете, мистер Александер, у доноров существуют базовые права, меры безопасности, вписанные в медицинскую практику, чтобы высшее благо не вкатало в асфальт пионеров, которые помогли его создать. В США накопилась большая и отвратительная история нарушений принципов добровольного согласия, что привело к появлению законов, касающихся экспериментов над людьми. Это защищает нас всех от использования в качестве лабораторных крыс.

— Тогда скажите нам, — говорит Кэмпбелл, — сквозь какие щели в этом законе, черт возьми, умудрилась проскочить Анна Фицджеральд?

Когда мне было всего семь месяцев, наши соседи по кварталу устроили у себя во дворе вечеринку. Она проходила именно так, как вы себе представляете: желе в стаканчиках, груды нарезанного кубиками сыра и танцы на проезжей части под музыку, несущуюся из стереосистемы в чьей-то гостиной. У меня, конечно, нет личных воспоминаний об этом — я была посажена в ходунки, которые производили для младенцев до того, как те начали переворачивать их и разбивать себе головы.

В любом случае я перемещалась в ходунках между столами и смотрела на других детей, так гласит история, и внезапно будто потеряла опору. Улицы в нашем квартале идут под уклон, колеса ходунков вдруг завертелись быстрее, и я уже не могла управиться со своей каталкой. Я с ветерком пролетела мимо взрослых, проскочила под барьером, который установили копы в конце дороги, чтобы закрыть ее для движения транспорта, и понеслась прямо к забитому машинами главному проспекту.

Но тут, откуда ни возьмись, появилась Кейт. Она побежала за мной. Ей как-то удалось схватить меня сзади за рубашонку буквально за миг до того, как я попала бы под колеса «тойоты».

Время от времени кто-нибудь в нашем квартале вспоминает эту историю. Для меня же это время, когда Кейт спасала меня, а не я ее.

Мама получает первую возможность выступить в роли адвоката.

— Доктор Берген, давно ли вы знаете мою семью?

— Я работаю в больнице Провиденса уже десять лет.

— В продолжение этого времени, когда вас знакомили с некоторыми аспектами лечения Кейт, что вы делали?